Друзья времён моей индейской жизни - Джеймс Уиллард Шульц

все время кричал: «Я – Белая Собака, ассинибойн!», остальные пели военную песню. Я увидел, что этот Белая Собака выглядит очень свирепым: нос у него был очень большим и по форме напоминал орлиный клюв. Я был скрыт, кроме головы и плеч, бизоньей тушей, за которой сидел. Он выстрелил в меня и промахнулся, потом я выстрелил в него и тоже промахнулся! Меня так трясло от холода и слабости после падения, что я не мог хорошо прицелиться. Но продолжал в него стрелять и все время промахивался по его длинному тощему телу! Один позади него упал с лошади, и я услышал крик Тяжёлого Бегуна:

– Я его убил!

Упал ещё один, его спина сломалась после выстрела моего дяди. И потом наконец мой выстрел задел Белую Собаку – пуля перебила его правую руку и ружьё выпало из нее! Я снова выстрелил, бабах! И его лошадь упала с моей пулей в сердце. Белая Собака успел соскочить, он стоял, а потом побежал к своим людям, крича им что-то, и один из них остановился и помог ему сесть на лошадь позади себя. как я ни старался, так и не смог попасть ни в него, ни в лошадь того, кто ему помог. Они ускакали, направляясь на юг, и, развернувшись от наших лошадей, остальные поскакали за ними. Пока они были в пределах досягаемости моего ружья, я продолжал в них стрелять, но ни разу не попал. Как же я был зол на себя за то, что был слаб и дрожал от холода!

Мы проводили взглядом семерых, скрывшихся за одним из маленьких холмов. Мой дядя прикончил своего врага, и женщины столпились вокруг нас, целуя своих мужчин, выкрикивая их имена и хваля их. некоторые даже поцеловали меня, и старшая жена дядя (моя почти-мать) принесла мне ружьё Белой Собаки, которое он выронил, когда моя пуля попала ему в руку. Это было полученное от северных торговцев[34] кремневое ружьё, заряжавшееся с дула. Я сказал ей:

– Мне оно не нужно, но я сохраню его и однажды привяжу к нему его скальп.

Она улыбнулась и сказала, что уверена в том, что так и будет.

Мы не боялись, что в этот день враги снова на нас нападут, поэтому закончили свежевать бизонов и вернулись в лагерь, увезя шкуры и столько лучшего мяса, сколько могли увезти лошади. Но мы не могли подвергать наших лошадей опасности быть угнанными этой ночью, поэтому, поев, мы сложили вигвам и постели и уже на закате отправились домой. Мы появились в большом лагере вскоре после того, как солнце снова взошло, и вошли в него, распевая песню победы. Люди столпились вокруг нас и, узнав о том, что произошло, стали хвалить нас.

В тот день я получил приглашений посетить вигвамы вождей, чтобы попировать и покурить, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я понял, что теперь, ранив Белую Собаку и захватив его ружьё, я стал настоящим воином. Следующую ночь я провёл в раздумьях, молился своему священному помощнику и Солнцу, и решил, что теперь я должен сделать то, что должен был сделать давно. Я надел свой лучший военный наряд, раскрасил лицо священной краской и потом, пройдя по большому лагерю, я принёс клятву на глазах всего племени. Я поклялся Солнцу, что с началом луны Новой Травы, этим летом, я пойду искать Белую Собаку, ассинибойна, и буду искать его, и никого другого, пока не найду и не убью его, или пока он не убьет меня. Встречавшиеся на моем пути мужчины говорили, что я обязательно выполню эту клятву и ободряли меня, говорили, что обязательно посчитаю ку на этом ассинибойне, а женщины кричали, что будут молиться Солнцу, чтобы оно отдало мне моего врага.

Но это было не всё, что случилось со мной в тот день. Пока я сидел с главной женой дяди, а все остальные вышли, она сказала мне:

– Теперь, когда ты такое совершил со своим многозарядным ружьём – избавил нас от военного отряда ассинибойнов и ранил их вождя – почему ты не позволяешь мне пойти к её отцу и матери и попросить их отдать её тебе?

– Кого?

– И ты еще спрашиваешь кого? Не думай, что мы совсем слепые! Как много раз мы замечали, что ты смотришь на неё, а она на тебя, и вы говорите друг с другом с помощью глаз! Женщину-Копьё, разумеется!

А я-то думал, что никто не знает о том, что я ней испытываю. Я давно хотел её, но её отец, Маленький Рог, был так богат и горд, что я думал, что мне, бедняку, бесполезно даже спрашивать его о дочери.

– Я знаю, что она сама уже выделала и сшила восемнадцать бизоньих шкур для своего вигвама, – настаивала моя почти-мать.

– Но не для меня и неё. Я недостаточно богат для того, чтобы стать зятем Короткого Рога, – сказал я.

Она вышла, не сказав мне больше ни слова. Я сидел и прислушивался – не слышно ли её шагов, не возвращается ли она. Она не приходила. Мое сердце упало. Я перестал надеяться. Я сказал себе, что сам должен понимать. что Короткий Рог не станет и слушать разговоров обо мне. А потом я услышал тихий шорох: дверное полотнище медленно сдвинулось в сторону, словно кто-то не решался войти. Я увидел блюдо с едой, которое держала округлая рука с маленькой кистью, а потом вошла Женщина-Копье, сначала медленно, а потом словно врываясь, и поставила блюдо передо мной. О, как же счастлив я был!

–Это ты! – воскликнул я.

– Да! Моя мать и твоя почти-мать сейчас раскладывают мои бизонью кожи, чтобы раскроить их и сшить, чтобы получилось покрытие для вигвама для тебя и меня! – ответила она, так тихо, что я едва ее услышал, и вышла прежде, чем я смог что-то сказать. Друзья мои, у вас был такой опыт; вы помните, что чувствовали, когда та, о которой вы мечтали, приносила блюдо с пищей, знак того, что она станет вашей женщиной. Ох, эти дни юности, друзья мои!

Так что на четвертый день от этого мы с Женщиной-Копьё поставили вигвам для нас двоих – хороший большой вигвам, хорошо обставленный. И я хорошо охотился, хранил добытое, и мой вигвам, как и вигвам моего дяди, всегда имел в достатке мясо и много шкур и мехов. И у моей женщины всегда были красивые одеяла и другие хорошие вещи, которые продавали нам белые торговцы, пока не закончилось время бизонов.