Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

и немного больше – характерному для режима глубоко консервативному варианту христианской демократии. Во внешнем мире страну теперь представлял новый министр иностранных дел, консервативный католик Альберто Мартин Артахо. Франко по-прежнему жестко контролировал внешнюю политику, но использовал Мартина Артахо как приемлемое для иностранцев лицо режима. Артахо рассказывал Пеману, что как минимум по часу каждый день разговаривает по телефону с Франко, причем пользуется специальными наушниками, чтобы руки оставались свободными для конспектирования. Пеман жестко формулировал в своем дневнике: «Франко диктует международную политику, а Артахо – министр-стенографист»[485].

Когда в феврале 1946 г. дон Хуан де Бурбон обосновался на модном португальском курорте Эшторил неподалеку от Лиссабона, Пеман был одним из 458 лиц, направивших ему коллективное приветственное письмо, известное как el Saluda. Все они были видными представителями элиты франкистской Испании. Вне себя от ярости Франко заявил своему кабинету: «Это объявление войны… Их нужно раздавить, как червей». Воспринимая это письмо как масонский заговор, он объявил, что без суда посадит всех подписавших его в тюрьму. Когда его убедили не делать этого, он прошелся по списку подписавших, назначая им подходящие наказания, начиная с изъятия паспортов и заканчивая налоговыми проверками или увольнением с должности. Пемана среди наказанных не оказалось. Его преданность Франко не вызывала сомнений. Более того, он написал увертливо-льстивое письмо секретарю кабинета Франко (по сути, его заместителю) Луису Карреро Бланко, в котором ему удалось подчеркнуть, что его преданность Франко никоим образом не страдает из-за его приверженности монархии. Он выражал там свое «восхищение и привязанность к генералу, который выиграл войну и которому Испания так многим обязана». Его позицию можно было бы резюмировать так: «Нет Франко без короля; нет короля без Франко»[486]. В отличие от своих друзей Эухенио Вегаса Латапие, Педро Сайнса Родригеса и маркиза де Кинтанары, он не был отправлен в изгнание.

После Второй мировой войны Пеман сосредоточился на литературной работе; он писал пьесы и газетные колонки. Его основная политическая деятельность, которая не относится к теме этой главы, была направлена на реставрацию монархии. Все, что он делал в этом контексте, аккуратно укладывалось в рамки его громогласно провозглашаемой лояльности Франко и его режиму. Те характеристики режима, от которых сам Франко стремился избавиться, Пеман приписывал Фаланге, с которой он сам когда-то так тесно себя отождествлял[487]. Он был достаточно умен, чтобы видеть, что все меняется, и достаточно циничен, чтобы не выражать свои взгляды за пределами личного дневника. 15 декабря 1946 г. он обедал с Мартином Артахо, который сказал ему, что на самом деле Франко верит в Фалангу и относится к министрам-фалангистам как к членам своей семьи. Пеман записал в своем дневнике:

Боже мой, если бы мне сказали, что у Франко есть любовница, это бы меня удивило и огорчило, но все еще хуже: у него есть «убеждения». Я всегда думал, что у него их нет, потому что отсутствие таковых было условием той непринужденной, ледяной ловкости, которая лежала в основе его величайших успехов – его умения все просчитывать, холодности и неблагодарности[488].

К началу 1950-х гг. он вернулся к своему обычному – но теперь уже неохотному – восхищению Франко; он писал о непревзойденном мастерстве, с которым каудильо натравливал различные фракции режима одну на другую[489]. В 1957-м он был назначен президентом Совета дона Хуана. По мере того как он осознавал, что Франко не собирался назначать дона Хуана своим преемником, он все чаще испытывал разочарование, хотя и выражал его только в своем дневнике. 14 октября 1958 г. он записывал: «Франко управляет легковым автомобилем Испании так, как будто это тяжелый грузовик, то есть с галисийской злобой и прямотой пехотного генерала»[490].

В апреле 1970 г. он по просьбе нескольких друзей – Хосепа Бенета, Альберта Манента, Хорди Пухоля и Сальвадора Касановаса – опубликовал в ABC колонку в защиту каталанского языка. Это было ответом Адольфо Муньосу Алонсо, который в ходе дебатов об образовательной реформе заявил о «вирусе» региональных языков. Хотя оскорбительное замечание Муньоса Алонсо было удалено из отчета о заседании, оно вызвало скандал[491]. Колонка Пемана была далека от яростного антикаталонизма его статей 1930-х гг. Что важно, он как бы атаковал Муньоса Алонсо как фалангиста. Выступление в защиту каталанского языка говорило и о гибкости его памяти, и о его способности меняться в ногу со временем. В конце концов, в воздухе повеяло переменами.

Все эти долгие годы, пока Пеман освобождался от своих прежних крайне правых взглядов, он, казалось, жил по принципу, который сам сформулировал в 1920-е гг. Обращаясь к тем, кто испытывал неловкость и опасался прослыть перебежчиком, бросив прежние монархические партии ради вступления в Патриотический союз, он тогда заявлял: «Всем испанцам, которых сдерживает предрассудок о "смене рубашки", я напоминаю, что сменить рубашку, если она запачкалась или порвалась, логично, гигиенично и даже благородно»[492]. Примечательно, что в своих опубликованных в 1976 г. мемуарах Пеман, который в 1920-е занимал многочисленные политические должности в Патриотическом союзе и Национальной ассамблее, в 1930-е был главой Национального монархического союза, депутатом парламента и президентом «Испанского действия», а во время гражданской войны занимал министерскую должность в первом правительстве Франко и был членом Национального совета Фаланги, смог заявить, что у него «отсутствовало какое-либо деятельное политическое призвание». Он словно считал, что со смертью Франко его собственное франкистское прошлое оказалось вычеркнуто из истории. С той же неспособностью к самоанализу – или лживостью – он мог утверждать, что на встрече с Франко, в результате которой он получил роль странствующего пропагандиста мятежников и фактически министра образования, его утешала мысль, «что Франко знал об отсутствии у меня амбиций и даже интереса к политике»[493].

Пеман умер в Кадисе 9 июля 1981 г. Со временем его внешность изменилась; вместо фанатика-фалангиста с типичными для людей этого рода усами он все больше напоминал похожего на сову священника. До самой смерти он сохранял глубокое восхищение Франко[494]. Но вопреки впечатлению, которое складывается из приведенных в его книге описаний встреч с диктатором, это восхищение было далеко не взаимным. В своих застольных беседах Франко много раз жаловался на злой язык Пемана и его лживость. При этом стоит учитывать, что Франко вообще не был склонен высоко отзываться о ком-либо, кроме, возможно, Гитлера и Муссолини[495]. В последние годы постепенно нарастает осознание темных сторон личности Пемана и его роли в гражданской войне, так что власти попытались переименовать улицы, названные в его честь в городах по всей Испании. В Хересе эти усилия увенчались успехом лишь частично: улица Хосе Марии Пемана была переименована в улицу поэта Хосе Марии Пемана