Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

пленных и гражданских лиц были козырями «лучших людей» Испании… Я разговаривал с сотнями таких, всех их разновидностей. Если кратко излагать их социальную философию, она предельно проста: они уступали массам в численности; они боялись масс; и они решили сократить их число[506].

Эдмонд Тейлор выяснил, что эту точку зрения разделял и капитан Гонсало де Агилера, тот самый землевладелец из Саламанки, который утверждал, что застрелил шестерых своих работников (что было ложью): пленных «стоило брать, потому что их можно было допросить, что экономило боеприпасы, но их не стоило оставлять в живых, поэтому их и не оставляли»[507]. Так дело обстояло в первые дни войны. К началу 1937 г. пленных оставляли в живых, поскольку многие из них вливались в отряды мятежников.

Эта мысль могла так грубо формулироваться в частных разговорах армейских офицеров. Однако на публике пропагандисты националистов считали более респектабельным говорить о «движении», призванном положить конец иудео-масонско-большевистскому заговору и тем самым защитить Испанию – или, точнее, то, что соответствовало узкопартийному определению Испании. Отсюда возникла идея войны не на жизнь, а на смерть между Испанией и анти-Испанией. Показательное толкование этой идеи дал некий прокурор во время заседания военного трибунала в Севилье в конце 1937 г.:

Величие Испании достигло своего пика в XIV в., когда солнце никогда не заходило над ее владениями. Наш великий век, век мистиков, святых и художников. Век Испанской империи! Но знаете ли вы, сколько людей населяло нашу Отчизну, когда она была действительно великой? Двенадцать миллионов! Кого волнует, что половина населения должна исчезнуть, если это требуется для того, чтобы мы отвоевали нашу Империю?[508]

Во время похода войск Франко на Мадрид ведущий репортер United Press в Европе Уэбб Миллер был глубоко потрясен зверствами, свидетелем которых он стал в городке Санта-Олалья между Талаверой и Толедо. В Толедо после освобождения Алькасара на улицах стояли лужи крови, а следы тех, кто прошел по ним, служили свидетельством обилия казней без суда и следствия. Офицер-франкист так объяснил ему суть проводимой политики:

Мы боремся с идеей. Идея находится в мозге, и, чтобы убить ее, мы должны убить человека. Мы должны убить всех, у кого есть эта «красная» идея[509].

Одним из самых бескомпромиссных сторонников этой теории был капитан Агилера, который во время гражданской войны выполнял роль основного посредника в отношениях мятежников с иностранной прессой.

Его идеи были возмутительными, но, поскольку он красноречиво излагал их на практически родном для него английском языке, и притом без всякого стеснения, журналисты охотно его цитировали. Этот обожавший поло кавалерист умел убедить всех журналистов, с которыми работал, в том, что он был прекрасным охотником и спортсменом. Кроме того, он был одиннадцатым графом де Альба де Йельтес, испанским грандом и крупным землевладельцем с поместьями в провинциях Саламанка и Касерес. Когда он говорил Джону Уитакеру: «Вы же понимаете, мы должны убивать, убивать и убивать», он просто выражал точку зрения своего главнокомандующего, генерала Молы[510].

Агилера изложил свою биологическую теорию происхождения войны корреспонденту Associated Press Чарльзу Фольцу:

«Это все канализация!» – прорычал граф. «Канализация – вот причина всех наших бед. Массы в этой стране не похожи на ваших американцев или даже на британцев. Они – прирожденные рабы. Они ни на что не годны, кроме как быть рабами, и они счастливы, только когда их используют как рабов. Но мы, порядочные люди, совершили ошибку, предоставив им современное жилье в городах, где находятся наши фабрики. Мы прокладываем канализацию в этих городах, канализацию, которая доходит до рабочих кварталов. Нам мало сделанного Богом, мы таким образом вмешиваемся в Его Волю. И в результате число рабов растет. Если бы в Мадриде, Барселоне и Бильбао не было канализации, все эти красные вожаки умерли бы в младенчестве, вместо того чтобы возбуждать чернь и проливать добрую испанскую кровь. Когда война закончится, мы должны уничтожить канализацию. Идеальный для Испании контроль рождаемости – это тот контроль рождаемости, который дан нам Богом. Канализация – это роскошь, которую следует оставить для тех, кто ее заслуживает, для лидеров Испании, а не для стада рабов.

Британский журналист, который смеялся над этими странными идеями, был выслан из националистической Испании после того, как капитан Агилера разоблачил его как «опасного красного»[511].

Агилера был далеко не уникален. В позднейших рассказах зарубежных корреспондентов фигурировало четыре офицера, отвечавших за иностранную прессу. Но чаще всего упоминались глава пресс-службы Франко Луис Болин и, конечно, Агилера. Болин был произведен в почетные капитаны Иностранного легиона в награду за его помощь Франко, когда тот перебирался с Канарских островов в Марокко. Одетый обычно в бриджи и высокие сапоги, по которым он постукивал хлыстом, Болин с хмурым оскалом вышагивал среди корреспондентов. Несмотря на то что «он не умел ни прикрепить штык, ни вставить обойму в магазин», он всегда носил форму и смущал своим хамством настоящих офицеров корпуса. По словам сэра Персиваля Филлипса из Daily Telegraph, они презирали и ненавидели его: «Они считают, что он не имеет права щеголять в их форме»[512]. Болин, по словам Ноэля Монкса из Daily Express, мог плюнуть на груду тел только что казненных республиканцев, многие из которых были совсем мальчишками, и бросить: «Отребье!»[513] Иностранные корреспонденты ненавидели и боялись Болина из-за его привычки грозить расстрелами газетчиков[514]. Его имя в определенном смысле вошло в историю в феврале 1937 г., когда вскоре после захвата националистами Малаги он арестовал Артура Кестлера, обойдясь с ним при этом крайне сурово[515].

Пока Кестлер находился в камере смертников во франкистской тюрьме в Севилье – этот жуткий опыт описан в его книге «Диалог со смертью» (Dialogue with Death), – за рубежом развернулась масштабная кампания за его освобождение. Виктор Казалет, консервативный член палаты общин от Чиппенхэма и видный член профранкистского Комитета друзей Национальной Испании, написал в этой связи своему другу маркизу Мерри дель Валю. Альфонсо Мерри дель Валь, бывший посол Испании в Лондоне, 12 апреля 1937 г. ответил ему письмом, в котором не было ни слова правды, что типично для представителей испанского высшего класса. Мерри лгал, говоря о положении Кестлера, и проявил неделикатность, не приняв во внимание тот факт, что Казалет был сторонником создания еврейского государства в Палестине. В его письме говорилось: «Что касается еврея-большевика Кестлера, чья ярко-красная деятельность известна во всем мире, я могу вам сообщить, что он в добром здравии и ни в чем не нуждается в Севилье… Вся шумиха, поднятая вокруг него, – всего лишь газетный