Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

class="a">[460]. В своих статьях того времени он относил каталанский и баскский языки к малозначительным диалектам испанского языка; при этом он выражал свои мысли теми же словами, что и в годы отличавшейся яростной антикаталонской направленностью диктатуры Примо де Риверы[461].

Разумеется, он хотел усидеть на двух стульях. В той же статье он восхвалял фалангизм как «залог энтузиазма и призыв к социальной справедливости». Он не скрывал, что за несколько лет до того принял участие в мероприятии в Кадисе, где пел гимн фалангистов Cara al Sol, вытянув руку в фашистском приветствии. Но, как всегда, имея в виду международное общественное мнение, особенно в свете того, что Испания в тот момент пыталась добиться принятия в Европейское экономическое сообщество, он признавал, что «сохранение приветствия, гимна и формы, которые, возможно, уже устарели, противоречит интересам Отечества». На одной странице с его статьей стояла реклама слабительного для страдающих запорами – надо полагать, непреднамеренно и без всякой иронии[462].

Вскоре после выхода «Поэмы о звере и ангеле» Пеман получил от своего друга Педро Сайнса Родригеса, теперь уже министра образования, предложение написать официальную историю Испании для детей. Она была выпущена в сентябре 1939 г. с елейным посвящением Франко и стала обязательным школьным пособием – иными словами, очень доходным проектом. Центральной темой этой книги, как и его фронтовых речей военного времени, был вечный крестовый поход против врагов Испании. В первом томе, который охватывал период с древнейших времен до 1504 г., противниками цивилизации были арабы и евреи. Как ни странно, он описывал их как единую силу. Пеман презирал и тех и других. Достижения арабской цивилизации он называл лакировкой, скрывающей дикость и варварство, а единственным движущим евреями чувством была для него ненависть к Испании и христианству:

Евреи являлись в Испании настоящими шпионами и политическими заговорщиками, которые жили в тайном союзе с маврами и на которых полагались турки… Они были организованы в державшиеся на интригах и конспирации секретные общества, где ими замышлялись ужасные преступления[463].

В его описании Инквизиция выглядела благодетельным учреждением, благодаря которому Испанию удалось очистить от евреев. В слабой попытке провести различие между Испанией и Третьим рейхом Пеман утверждал, что изгнание евреев было вызвано «высшими религиозными и патриотическими соображениями, а не какой-либо расовой ненавистью». Залогом отвоевания Испании у мусульман была неприступность Севильи и Кордовы, для чего требовалось «очищение их от евреев»[464]. Во втором томе место арабов и евреев как злейших врагов Испании занимают протестантизм и масонство[465]. Типичным примером его предвзятой манеры может послужить описание сложного процесса демонтажа феодальной системы через снятие ограничений на отчуждение земель, принадлежащих церкви и аристократам. Либеральному премьер-министру с еврейскими корнями Хуану де Диосу Альваресу Мендисабалю не удалось с помощью экспроприации и последующей продажи владений религиозных орденов решить финансовые проблемы, возникшие у короны после карлистских войн 1830-х гг., и заложить основу для будущего процветания Испании благодаря формированию самодостаточного мелкого крестьянства. Вместо этого конфискованные земли продавались на аукционах огромными лотами и потому были абсолютно недоступны даже для уже существовавших на тот момент мелких землевладельцев. Но для Пемана Мендисабаль был просто еврейским вором и революционером, проводившим несколько непоследовательные меры по обогащению буржуазии[466]. Автор такого абсолютно манихейского толкования истории и к тому же главный проповедник идеи конфликта Испании с анти-Испанией на старости лет высмеивал эту же идею, давая понять, что все дело тут в «республиканском взгляде» на прошлое, делящем всех действующих лиц на хороших и плохих[467].

В конце марта 1939 г. Пеман находился в штабе генерала Солчаги. 28 числа он вместе с передовыми отрядами Франко вошел в Мадрид и сообщил всей стране об этой победе из студии захваченной «пятой колонной» радиостанции Unión. В его далеком от реальности рассказе говорилось о рыцарском отношении наступающих войск к пленным республиканцам, тогда как анархисты осуждались за разграбление домов его друзей. По его словам, ситуация в городе полностью нормализовалась за двое суток[468]. Много лет спустя он написал еще более слащавый текст о тех днях, в котором ничего не говорилось о развязанных в Мадриде репрессиях и восхвалялось то, что он называл «возвращением к нормальности»[469]. 17 июля его роль в войне была отмечена масштабной церемонией, в рамках которой столицы всех провинций прислали ему пергаментные грамоты с изображением прославленного местного пейзажа или исторического памятника. С ложной скромностью он подвел там итог того, что он сделал «для Бога и Отечества»: «Служа им, я прошел Испанию с севера на юг и с востока на запад; я обнял испанскую землю, как нетерпеливый жених, и на этой земле внес в войну и свой малый вклад»[470].

В книге, написанной примерно в это же время, Пеман заявлял о своей приверженности фашизму. В оправдание он приводил странный аргумент: испанский вариант фашизма был явлением религиозным. Однако это не мешало ему восхвалять Гитлера и Муссолини[471]. В 1940 г. он создал подобострастный портрет Франко, который до сих пор размещен на веб-сайте Национального фонда Франсиско Франко (Fundación Nacional Francisco Franco). Он писал о каудильо как о фигуре, ниспосланной Провидением для «выполнения Божьего дела», и восхвалял его «абсолютный и безупречный аскетизм». Если такое изображение глубоко коррумпированного лидера еще можно извинить неведением, то для его описания военных успехов каудильо и последующих репрессий подходящее объяснение найти непросто:

Он умел точно отмерять прощение, наказание и наставление… Мы никогда не сможем до конца выразить свою благодарность каудильо за ту полную беспристрастность и спокойствие, с которыми он вершил свое трудное дело по поддержанию равновесия. Он был великолепным, бесконечно надежным хирургом, старавшимся выполнить свою работу, но не забывавшим и об анестезии. Он занял зону красных, как будто лаская ее: сохраняя жизни и сводя бомбардировки к минимуму[472].

Неизменно забывчивый Пеман явно не помнил и свое выступление на Radio Castilla 8 декабря, в котором он описывал, как с холма Серро-де-лос-Анхелес наблюдал пламя, вздымавшееся над крышами Мадрида: «Артиллерия и авиация националистов, прежде чем взять Мадрид, сначала очищают его»[473]. Более того, произнося хвалебные речи Франко и отдавая при этом дань уважения Кальво Сотело, он словно не замечал, что похвала диктатуре и поддержка наследственной монархии несовместимы. Это можно объяснить лишь его наивностью, достаточной для веры в то, что Франко просто готовил почву для реставрации.

Поразительно, но позже Пеман утверждал, что никогда не заходил слишком далеко в своем восхищении Франко[474]. И снова его подводила память. Примерно в то время, когда он сочинял свой панегирик Франко, каудильо