Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

тем, что произносил речи «в церквях и казармах, под солнцем и под звездами. Я обращался с речами к солдатам перед тем, как они шли в бой, и подбадривал раненых в прифронтовых госпиталях». В другой речи он выразился еще красивее:

Я говорил на лесных тропах и в деревенских закоулках, на городских площадях и улицах. Я даже выступал перед солдатами, готовящимися идти в бой. Я слышал аплодисменты в госпиталях, где некоторым раненым приходилось хлопать только одной рукой, потому что другая, срезанная как роза, уже лежала на благословенном алтаре Отечества[412].

В конце сентября его узнали на улице в Витории. Вокруг собралась толпа, которая якобы умолила его произнести речь. Позже он оказался в Памплоне, где с балкона штаб-квартиры карлистов приветствовал собравшихся в традиционном красном берете[413]. По крайней мере один раз он по громкоговорителям обратился через линию фронта к республиканским войскам, клеймя их за подверженность коммунистическому влиянию: «Как могло случиться, что вы отвернулись от Испании и от Бога, которому вас учили молиться ваши матери? Почему вы стали крепостными красного иностранца?»[414]

В своей фалангистской униформе он свободно проходил в штаб-квартиры генералов Кейпо де Льяно, Варелы, Ягуэ, Солчаги и Аранды[415]. Он произносил речи на военных церемониях, где прошедшие ускоренную подготовку офицеры, временные младшие лейтенанты (alféreces provisionales), приносили клятву верности флагу. Его пьеса «Мир принадлежит им» (De ellos es el mundo) имела огромный успех; гражданская война описывалась там как битва между порочными убийцами и праведными франкистами. Среди прочего там воспевались и временные младшие лейтенанты. В апреле 1938 г. Пеман сам стал почетным временным лейтенантом. После этого на своих публичных выступлениях он поочередно появлялся то в фалангистской, то в военной форме[416].

В начале октября 1936 г. в награду за работу на фронтах Пеман был назначен президентом Комиссии по культуре и образованию, одной из семи комиссий Государственного технического совета – созданного Николасом Франко временного правительства во главе с генералом Фиделем Давилой. Остальные комиссии были такими: по финансам (Hacienda); по юстиции (Justicia); по промышленности (Industria); по торговле и снабжению (Comercio y Abastos); по сельскому хозяйству и аграрному труду (Agricultura y Trabajo Agrícola); по труду (Trabajo) и по общественным работам и связи (Obras Públicas y Comunicaciones). Комиссия по культуре и образованию была детищем друга Пемана Эухенио Вегаса Латапие, который был полон решимости на практике воплощать идеи «Испанского действия». Ее главной задачей было подавление «анти-Испании», представление о которой сформировал Пеман и другие. Это предполагало чистку школ, профессиональных училищ (colegios normales) и университетов от либеральных и левых кадров. Пеман и его коллеги по «Испанскому действию» насаждали мысль о том, что эти люди ответственны за распространение ядовитых демократических, социалистических, коммунистических, анархистских, антиклерикальных и феминистских идей. В частности, подвергались анафеме наработки крупного либерального интеллектуального центра – Свободного института образования. Вегас Латапие был решительно настроен обратить вспять республиканские реформы в области образования. В этом он видел одну из главных задач франкизма, для решения которой требовалось прочистить мозги всей нации, и Комиссия по культуре и образованию призвана была стать первым шагом на этом пути. Ее деятельность первое время должна была обеспечиваться аппаратом террора, а затем – тотальным контролем над средствами массовой информации и системой образования.

Этот проект был с энтузиазмом поддержан Пеманом, который давно занимался обличением интеллектуалов. Тем не менее он поначалу отказался от должности, ссылаясь на свое отвращение к любой административной работе – «полную неспособность сидеть за столом и писать что-либо, кроме стихов, пьес или статей». Позже он утверждал, что был вынужден согласиться под давлением военных. На самом деле его сомнения имели малое отношение к желанию писать стихи и пьесы. Он хотел иметь заместителя, который освободил бы его от рутинной работы, чтобы продолжить ездить по фронтам и вести там пропагандистскую работу. В конце концов он согласился, но при условии, что в комиссию будет назначен вице-президент, который возьмет на себя административные функции. Выбор, по рекомендации генерала Молы, пал на Энрике Суньера Ордоньеса, который и замещал Пемана на большинстве еженедельных встреч с главами остальных шести комиссий. Суньер разделял одержимость Пемана идеей иудео-масонско-большевистского заговора, однако к 1970-м гг. Пеман начал отмежевываться от работы комиссии, забывая о своем президентстве и заявляя, что был всего лишь ее членом[417].

Суньер был фанатиком, жаждущим отомстить за якобы нанесенные ему Республикой обиды. Это ему удалось, поскольку к началу 1937 г. он начал в одиночку руководить штаб-квартирой комиссии в Бургосе. Пеман чаще всего находился в Кадисе, а кроме того, бесконечно ездил по фронтам, и это обеспечивало Суньеру значительную свободу рук. Именно пока Пеман занимался, по выражению Вегаса Латапие, «военным туризмом», щеголяя в синей фалангистской рубашке и красном карлистском берете, он и произнес большинство своих самых кровожадных речей[418]. По воспоминаниям его жены, за все годы войны ему едва ли пришлось провести дома два месяца кряду[419].

Масштаб планов Комиссии по культуре и образованию прояснился 10 декабря 1936 г., когда местным «комитетам по чистке системы образования» были разосланы инструкции, составленные Вегасом Латапие и подписанные Пеманом, который даже не удосужился их прочитать. Там говорилось, что чистка должна включать как карательные, так и превентивные меры и что нельзя допускать никакой терпимости по отношению к «тем, кто отравил общественное мнение и несет основную ответственность за все преступления и настроения, которые встревожили мир и повергли в траур самые почтенные дома Испании». В тексте заявлялось, что все виновные в зверствах и бесчинствах «являются лишь духовными детьми профессоров и учителей, которые выпестовали поколения атеистов и анархистов в таких учреждениях, как Свободный институт образования»[420].

Прочитав наконец этот документ, Пеман обратился к Вегасу Латапие, который был одним из членов комиссии и в первое время, по сути, руководил ею. В этом очень показательном письме Пеман сетовал, что «с тех пор, как этот проклятый циркуляр заставил меня выглядеть Торквемадой этой инквизиции, слезы и мольбы Кадиса, Севильи и Кордовы доходят до меня каждый день». Он хотел сказать, что, взяв на себя роль руководителя комиссии, он растрачивал репутацию, которую создавал годами[421]. Пеман как будто не понимал, что цели комиссии полностью соответствуют его публичным заявлениям предыдущего десятилетия. Только после 1970 г. он почувствовал необходимость попытаться отмежеваться от этого проекта[422].

На самом деле, несмотря на непубличные жалобы Вегасу Латапие, что ему неловко за деятельность комиссии, на публике он ее яростно оправдывал. 18 марта 1937 г. в речи в Саламанке, транслировавшейся по Radio Nacional, он отмечал, что в этой войне «Испания сражается с тем, что не является