Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

в ноябре 1933 г. Пьеса шла в фашистской Италии, Третьем рейхе, Ирландии и ряде стран Латинской Америки, а ее печатный тираж превысил 100 000 экземпляров, что принесло Пеману, и без того богатому человеку, немалые деньги[361].

Во время предвыборной кампании в ноябре 1933 г. Пеман баллотировался в Кадисе от ультрареакционной партии «Народное действие – Союз горожан и аграриев» (Acción Popular – Unión Ciudadana y Agraria), шедшей в коалиции с СЭДА и защищавшей интересы землевладельческой олигархии, которым угрожали аграрные реформы Республики. Помимо Пемана, среди ее кандидатов были Рамон де Карранса, Хосе Антонио Примо де Ривера и двое карлистов. Антидемократическая линия этой партии была выражена в призыве «Голосуйте за кандидатов, которые пройдут в парламент, чтобы разрушить парламентаризм!». Пеман был неутомимым агитатором и отличался ядовитой риторикой; он обвинял Республику в том, что это атеистический марксистский режим, поставивший себе цель уничтожить Испанию. 13 ноября на митинге в театре Teatro de las Cortes в Сан-Фернандо, где он выступал вместе с Каррансой и Примо де Риверой, группа анархистов открыла огонь по первым рядам. Неясно, кто именно из трех правых кандидатов был их предполагаемой мишенью, но в итоге погиб посторонний торговец, а жена Эстанислао Домека получила четыре пулевых ранения. Пеман был избран в кортесы от Союза горожан и аграриев, но сразу объявил, что будет действовать как независимый монархист[362].

В красноречивом комментарии по поводу своего триумфа на выборах он заявил: «Сейчас самое время задуматься о полной бесполезности демократической системы». По его мнению, ее недостаток заключался в том, что, несмотря на победу в этот раз, на следующих выборах правые вполне могли проиграть[363]. Хотя до военного переворота в июле 1936 г. Пеман оставался открытым врагом Республики и яростно критиковал как парламентских монархистов, так и «акцидентализм» СЭДА, в тот период он не проявлял почти никакой активности. Он произнес всего две речи, обе весной 1934 г., в поддержку амнистии для участников «санхурхады». Его сковывала неспособность импровизировать, ему мешали перебивающие оратора выкрики из зала. Два проницательных наблюдателя, Дионисио Ридруэхо и Рамон Серрано Суньер, сходились в том, что его риторика была неестественной и лишена всякой спонтанности[364]. Он был избран членом Комиссии по вопросам народного образования (Comisión de Instrucción Pública), но не присутствовал ни на одном ее заседании. Тем не менее весной 1934 г. он занял пост президента «Испанского действия» и всячески содействовал созданию Национального блока (Bloque Nacional), преемника блока «Традиционалисты и обновление Испании», который до некоторой степени сплотил «Испанское обновление», «Традиционалистскую общину» и Националистическую партию (Partido Nacionalista) доктора Хосе Марии Альбиньяны[365].

В декабре 1933 г. Пеман написал вдохновенное предисловие к сборнику речей Кальво Сотело, в котором объявил, что верит в существование иудео-масонско-большевистского заговора. Воздавая должное Кальво, он противопоставлял его предавшим Отечество республиканским интеллектуалам – «тем, кто кокетничал с Москвой и Амстердамом, тем, кто, подобно неверным мужьям, ходил на поздние свидания в экзотические ложи… тем, кто предавался соблазнам в синагогах Тетуана»[366]. Амстердам, где размещались многие фирмы, торгующие алмазами, был синонимом иудаизма. Наиболее существенным политическим высказыванием Пемана в конце 1934 – начале 1935 гг. стала серия из восьми длинных статей, написанных им для журнала Acción Española под общим названием «Письма скептику о формах правления» (Cartas a un escéptico en materia de formas de gobierno), которая впоследствии была издана в виде книги[367]. Неназванным скептиком, которому адресованы эти письма, можно считать некого последователя покровительствовавшего самому Пеману Анхеля Эрреры. В целом Пеман пытался опровергнуть представление Эрреры, что формы правления «акцидентальны» (т. е. случайны) и что основополагающим является их социальное и политическое наполнение.

Соответственно, он громил доводы в пользу республиканского строя и оправдывал наследственную монархию[368]. Он восхвалял ее как форму правления, которая лучше республики, объявленной им «более естественной, но более грубой, более отсталой, более греховной». Величайшим преимуществом монархии виделось ему «преодоление животной природы человечества и содействие реализации его рациональной природы»[369]. Среди его не особенно изощренных аргументов были такие:

Ритуалы республиканских президентов подобны комическим пародиям на королевские церемонии. Эскорты, кареты, дворцы служат естественным дополнением к унаследованному величию. Однако в случае правителей-выскочек они – лишь раздражающе тщеславные пустяки[370].

К недостаткам республиканского строя он относил отсутствие как «высочайшей беспристрастности», так и «престижа королевской власти». Еще более слабым кажется его довод, что «республиканские правительства приходится составлять из партийных политиков, а это само по себе звучит отвратительно»[371].

В восторженном изложении Пемана наследственная монархия представляется «древней формулой, плодом всеобщей мудрости, бесспорной во всем мире». Он утверждал, что это «власть, полученная от Бога и используемая на благо общества». Одним из ее преимуществ перед республикой, писал он, была ее способность противостоять социализму[372]. Как Первая, так и Вторая республики объявлялись им катастрофическими и преступными режимами, характеризующимися беспорядками, гражданскими распрями и экономической разрухой[373]. Возникновение Второй Республики ставилось в вину безразличным монархистам, не сумевшим защитить самое важное. Любой избранный президент был для Пемана не более чем касиком – политиком, достигшим пика своих личных амбиций, – тогда как для наследного монарха правление было служением долгу. Казалось, он никогда не слышал об Альфонсо XIII[374].

На митинге, организованном Хиль-Роблесом 22 апреля 1934 г. с целью заставить Алькала Самору объявить амнистию участникам попытки переворота 10 августа, был исполнен гимн на музыку из сюиты Грига «Сигурд Йорсальфар», слова к которому написал Пеман. В этом воинственном тексте были и такие строки: «Вперед, с верой в победу, за Отечество и за Бога, чтобы победить или умереть»[375]. Выступая в кортесах в защиту Санхурхо, Пеман выдвинул странный довод: победа правых на выборах в ноябре 1933 г. была «голосом не только за амнистию тех, кто был наказан за участие в перевороте Санхурхо, но и за полное и абсолютное оправдание переворота 10 августа». 20 мая 1934 г. Пеман выступил на банкете в отеле Palace перед тысячью гостей, собравшихся, чтобы приветствовать Кальво Сотело после возвращения из изгнания[376].

Пеман не претендовал на переизбрание в кортесы на выборах в феврале 1936 г., что неудивительно, учитывая его скромные успехи в качестве депутата. Однако он выступил на нескольких собраниях в Ла-Манче, представляя своего товарища. Социалистически настроенная аудитория вежливо его выслушала, и, если верить его позднейшим утверждениям, свою речь он закончил так:

Возможно, мы больше никогда не увидимся. Возможно, сегодня мы договариваемся встретиться лицом к лицу, разделенные окопами или баррикадами. Если это так, уверяю вас, что я буду сражаться с вами мужественно, но без ненависти[377].

Как показало время, это