Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

этого какое-то время контролировали левые. Некоторые из них присоединялись к колоннам, двигавшимся на Мадрид. Другие, включая друзей Пемана вроде Рамона де Каррансы, формировали своего рода помещичью кавалерию, известную как «конная полиция добровольцев» (Policía Montada de Voluntarios). Эти отряды состояли как из землевладельцев, так и из их работников, занимавшихся разведением и дрессурой лошадей (всадники, прыгуны с шестом, тореадоры на лошадях, укротители лошадей). Словно участвуя в спортивных соревнованиях или охотничьих вылазках, они вели непрерывную кампанию против левых по всему югу[389]. Пеман с энтузиазмом приветствовал усилия этих представителей своего класса, молодых сеньоров (señoritos), и ту веселую энергию, с которой они занимались своим кровавым делом. Он писал об «искуплении сеньоритос», которые теперь были уже не просто богатыми плейбоями, но «взяв в руки винтовку или отправившись в бой верхом, стали взрослыми господами, настоящими сеньорами»[390].

Одетый обычно в форму члена Фаланги, Пеман следовал за колоннами Кастехона и Ягуэ в их смертоносном наступлении из Севильи на Мадрид. В то время, как, впрочем, и большую часть войны, персональный шофер возил его в «Роллс-Ройсе» его кузена Хосе Домека де ла Ривы – знаменитого автогонщика «Пепе Пантеры»[391]. Он до такой степени стал воплощением дела мятежников, что в конце августа 1936 г. в Лусене (провинция Кордова) на добровольно-принудительной основе была организована подписка на публикацию одной из его речей, которую предполагалось издать десятитысячным тиражом. Речь идет о его патерналистском «Обращении к трудящимся» (Alocución a los obreros) с неправдоподобным рассказом о том, что принесет простым людям победа военных. Те трудящиеся, которые пережили жестокие репрессии на территориях, контролируемых Кейпо де Льяно, имели несколько иное представление о том, что им предстоит[392].

Чтобы укрепить свои позиции, Пеман в начале августа добился аудиенции у Франко во дворце Паласио-де-Яндури в Севилье, чтобы попросить разрешения «осмотреть фронты и получить доступ в соответствующие военные штабы». Он уже посещал передовую, но теперь Франко сделал его официальным разъездным пропагандистом мятежников. На этой второй для себя встрече с Франко Пеман был очарован: «Его простота и дальновидность достойны восхищения… Он, кажется, не осознает своей огромной власти и того, что за ним следуют с полным единодушием». Получив от Франко карт-бланш на посещение штабов основных подразделений армии мятежников, Пеман мог свободно передвигаться по контролируемой ими территории, разжигая воинственный пыл своими речами перед войсками и гражданским населением в находящихся в их тылу городах. Он утверждал, что Франко даже предложил ему одним из первых войти в Мадрид. Поскольку его войска только что взяли Македу, Франко с уверенностью ожидал неминуемого падения столицы[393].

Примерно в это же время, в сентябре 1936 г., Пеман беседовал с главой Государственного технического совета генералом Мигелем Кабанельясом. В одной из своих книг воспоминаний Пеман называет его Вирхилио Кабанельясом, что еще раз показывает, насколько он был небрежен в деталях. Кабанельяс попросил его помочь в разработке указа о запрете ношения траура, в особенности матерями, вдовами и невестами казненных республиканцев. Он хотел «положить конец этому живому протесту и драматическому свидетельству, бросающемуся в глаза на площадях и перекрестках после завоевания любого города, – этим черным безмолвным фигурам, которые на самом деле являются знаком не столько скорби, сколько протеста». Пеман якобы ответил: «Я думаю, что националисты совершили и продолжают совершать слишком много убийств». Эта история явно должна была послужить свидетельством его гуманизма и умеренности. Однако проблески истинного Пемана того периода видны в его признании, что дело было не в том, что убийства были неоправданными, а просто в том, что в глазах общественности их было слишком много. Он говорил о «печальной, но, несомненно, необходимой функции убийств – служить примером, наказанием и предостережением». Совершенно неправдоподобно звучит его утверждение, что, прося Кабанельяса задуматься о сокращении масштабов репрессий, он предложил ему вспомнить, что писали по этому поводу Жорж Бернанос и Эрнест Хемингуэй. С характерной небрежностью, восстанавливая свой разговор с Кабанельясом, он забыл, что английский оригинал романа «По ком звонит колокол» вышел только в 1940 г. и был переведен на испанский в Мексике в 1944-м. В Испании же его публикация состоялась только в 1968-м. Больше того, французский оригинал репортажа Бернаноса «Большие кладбища под луной» (Les Grands Cimitières sous la lune) относится к 1938 г. и был переведен на испанский язык только в 1986-м, через пять лет после смерти Пемана[394].

Как, возможно, и подобало набожному католику его времени, Пеман был гомофобом, и его предрассудки проявлялись особенно остро, когда дело касалось Асаньи[395]. Сиприано Ривас Шериф, близкий друг и шурин Асаньи, вспоминал, что во время войны Пеман регулярно обвинял его, а также актрису Маргариту Ширгу и поэта Федерико Гарсию Лорку в гомосексуальных извращениях[396]. Интересно, что Рамон Руис Алонсо, арестовавший Лорку, неоднократно заявлял, что причиной смерти Лорки стало «литературное соперничество». Очевидно, что в Гранаде для враждебности правых к Лорке существовало множество причин[397]. Крайне маловероятно, что одной из них было литературное соперничество. Тем не менее трудно не заподозрить, что именно Пеман был тем поэтическим соперником Лорки, на которого намекал Руис Алонсо.

Сам Пеман невольно признал, что видел в Лорке конкурента, вспоминая встречу с ним на мадридском вокзале в 1934 г. Он описал эту встречу в малоправдоподобной статье, опубликованной в 1948-м; она была призвана в первую очередь успокоить общественное возмущение этим убийством, которое по-прежнему создавало проблемы для режима. Для этого Пеман упорно, не считаясь с очевидным, твердил, что творчество Лорки не имело политического измерения, тем самым намекая на то, что тот был убит не по политическим причинам. Пеман не смог удержаться от того, чтобы вспомнить, как тогда на вокзале они сравнивали воздействие на публику его собственной пьесы «Нетерпеливый пророк» и пьесы «Йерма» Лорки. Его читатели в газете ABC, конечно же, помнили о шумном успехе пьесы Пемана. Соответственно, когда он писал, что «Йерма» была «произведением для узкого круга», в его словах звучало едва завуалированное пренебрежение. С плохо скрываемым удовольствием Пеман утверждал, что на всех представлениях «Йермы» в залах почти не было зрителей и что она оставалась в репертуаре театров только потому, что это искусственно обеспечивалось по политическим причинам. Это противоречило его многократным заверениям об аполитичности Лорки, но не могло скрыть духа соперничества, который, возможно, и объясняет замечания Руиса Алонсо[398]. До сих пор непонятно, какая личная обида могла заставить Руиса Алонсо, который, как и Пеман, раньше был депутатом парламента от СЭДА и поклонником Анхеля Эрреры, намекнуть на причастность поэта к этому убийству.

Сразу после того, как стало известно о