Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

произошедшем 18 августа убийстве Лорки, выдающийся композитор, автор балета «Треуголка» (El sombrero de tres picos) Мануэль де Фалья позвонил Пеману, чтобы выразить свой ужас. 33 года спустя Пеман в письме к исследователю творчества Лорки Эдуардо Молине Фахардо утверждал, что, как только он получил подтверждение этих данных, он сразу отнес в штаб-квартиру Франко в Касересе записку, в которой настаивал, что эта новость будет иметь крайне негативное влияние, и предлагал немедленно провести расследование[399]. Этот его рассказ – чистая ложь. Куда более правдоподобны мемуары Эухенио Вегаса Латапие, в соответствии с которыми 18 сентября Фалья отправил Пеману письмо, где выразил свое беспокойство по поводу масштабов репрессий. Он полагал, что Пеман – как и он сам, ревностный католик – будет так же потрясен, и умолял его использовать свой авторитет, чтобы попытаться остановить убийства. Вскоре после этого, 22 сентября, Пеман вместе с Вегасом Латапие и Эухенио Монтесом отправился на рабочую встречу с Франко в его штаб-квартире во Дворце Гольфинес-де-Арриба в Касересе. Они хотели обсудить несколько тем, в том числе и вопрос о необходимости снизить число беспорядочных убийств в тылу националистов. В итоге этот разговор начал именно Вегас. Пеман не высказывался, поскольку не умел говорить без заранее подготовленного текста. Франко просто продемонстрировал полное отсутствие интереса к их озабоченности[400].

Отвечая на письмо Мануэля де Фальи несколько дней спустя, Пеман писал, как обычно, смешивая явную ложь с преувеличениями:

У меня точно такие же опасения, как и у вас, и я предпринял определенные шаги в этом направлении, которые, по воле Божьей, в отдельных случаях увенчались успехом. Теперь я должен поговорить с некоторыми влиятельными людьми, которые оказывают мне честь, прислушиваясь ко мне, и попросить их учесть, что, если вначале необходимо было действовать с максимальной строгостью, то сейчас, возможно, настало время допустить некоторую степень милосердия по отношению к тем, кто по ошибке зашел слишком далеко.

В реальности он лишь несколько раз вмешивался в конкретные дела. Годы спустя он утверждал, что при разговоре с Франко в Касересе – во время которого, по словам Вегаса Латапие, он лишь молчал – он попросил о помиловании некого неназванного человека[401]. Если Пеман действительно намекал Кабанельясу, что размах террора стал чрезмерным, то, возможно, в письме Фалье он имел в виду именно ту встречу. Со всей определенностью можно сказать, что у нас есть мало свидетельств о случаях его вмешательства. Известно, что после того, как поэты Мануэль Мачадо и Херардо Диего в достаточной мере проявили раскаяние, он выступил в их защиту[402]. В более поздних воспоминаниях он еще раз заявил о безрезультатной попытке вмешаться в дело своего друга из Кадиса, имени которого он не называет. Даже в 1976 г. он все еще мог написать, что «суровые, что называется "образцовые", репрессии являются частью болезненного набора типичных инструментов войны. Я полагаю, что того же результата можно было бы добиться и меньшим числом казней». Взгляды Пемана на репрессии можно понять из его восхвалений семьи Самакола, двое отпрысков которой возглавляли печально знаменитую банду «Львы Роты», виновную в убийствах и изнасилованиях в провинции Кадис[403].

С годами рассказ Пемана о смерти Лорки и его реакции на нее претерпевал изменения. В середине 1937 г. он переписывался с актрисой Лолой Мембривес, которая спросила его об этом. Уже подозревая ее в симпатиях к республиканцам, он отмахнулся от интересовавших ее вопросов и назидательно изрек: «Печальный эпизод с расстрелом Лорки не имеет никакого отношения к великому делу спасения страны, и даже самый ярый националист должен воздержаться от суждений об этом случае, пока не станут известны все факты»[404]. В начале декабря 1948-го он опубликовал упомянутую выше статью, в которой, признавая кошмарность смерти Лорки, постарался доказать, что она не имеет никакого отношения к репрессиям, осуществлявшимся войсками Франко. На самом деле его, как всегда, больше всего беспокоило общественное мнение, поскольку это убийство было «одним из наиболее частых обвинений, используемых в Латинской Америке для критики режима Франко»[405].

После встреч с Франко и Кабанельясом Пеман ненадолго вернулся в Кадис, но вскоре отправился в путь, выполняя возложенную на него Франко задачу. Перед микрофонами португальской радиостанции Clube Portugués он клеймил республиканцев как марксистов, «склонных вспарывать женщинам животы, следуя слепому инстинкту тех, у кого нет ни Бога, ни Отечества», и провозгласил, что гражданская война в Испании должна продолжаться, потому что Инквизиция не смогла закончить свою работу[406]. Затем он отправился на мадридский фронт, чтобы присоединиться к африканским колоннам генерала Варелы, которые, как считалось в националистической зоне, вот-вот войдут в Мадрид. Франко поручил ему «рассказывать в радиопередачах Испании и всему миру о взятии столицы Республики»[407]. На мадридском фронте, как раз в тот момент, когда началось предполагаемое последнее наступление, он написал абсурдно велеречивую и самоуверенную статью:

Испанская армия одной ногой внутри. Прыжок неизбежен. Пушка знает об этом, и поэтому ее залп напоминает человеческий вопль… Ни разу во всемирной истории столичный город, сравнимый по размеру и населению с Мадридом, не был захвачен в ходе боевой операции[408].

Он произнес десятки речей по всей контролируемой националистами зоне и написал множество статей. В сентябре, в речи в Кадисе, он поиграл с идеей, что в такие времена хорошую литературу можно найти только в тирадах боевых генералов вроде Франко, Мильяна Астрая, Ягуэ и Кейпо де Льяно, чье красноречие нужно оценивать по степени реализации их угроз. Дальше он развил этот образ, описав вступление Ягуэ в Бадахос и последовавшую за этим резню. Он сладострастно рассказывал: «Регуларес [марокканские части] с зажатыми в зубах клинками, отсвечивающими серебром на черноте их лиц, бросились в пролом. Что может быть более красноречивым!» Восхваляя учиненное колоннами Ягуэ кровопролитие, он уподобил его необходимому для будущего богатого урожая удобрению. Он сравнивал миссию этих колонн с Войной за независимость 1808–1814 гг. и утверждал, что гражданская война, как и та, имела «целью изгнание из Испании обосновавшихся у нас иностранных орд»[409]. Ту же мысль, но в еще более леденящих душу выражениях, он выразил в апреле 1937 г. в передаче на радиостанции Radio Jerez, когда назвал войну «великолепной борьбой за то, чтобы пустить Испании кровь»[410].

Вегас Латапие писал, что все, чего действительно хотел Пеман, – это пронестись по полям сражений, обращаясь с речами к войскам, поболтать с генералами в их штабах, важной походкой пройтись по взятым городам в военной форме и посетить госпитали, чтобы сфотографироваться с ранеными и сестрами милосердия[411]. Сам Пеман часто хвастал