Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

этими мерами Второй Республики, которые он считал происками евреев: «Коварный враг, змей, который стиснул горло Испании и выжимает все соки из ее тела, – это Синагога, оккультная сила». Словом «синагога» антисемиты обозначали все, что связано с левыми[445]. Другие очевидные для современников аллюзии намекали на то, что убийство Кальво Сотело стало результатом заговора евреев, масонов и транснациональных корпораций, таких как Shell и ITT, якобы желавших отомстить ему за противодействие планам международного еврейского капитала и попытки национализировать нефтедобычу и телефонную связь в Испании. Пеман либо не знал, либо предпочел проигнорировать тот факт, что компания Texaco поставляла франкистам необходимое им топливо в кредит[446]. Он был не только антисемитом, но и женоненавистником. В сцене осады Алькасара он писал о «зверином реве тысячи пьяных от безумия мужчин и тысячи грязных шлюх в неистовстве голодного, лишенного любви секса»[447].

На протяжении 1938 и 1939 гг. Пеман рассылал свою поэму видным фигурам режима, а также Альфонсо XIII. Однако после 1945-го он перестал ее упоминать и приложил все усилия, чтобы исключить ее из своей библиографии[448]. Уже даже в 1939 г. он утверждал, что антисемитизм в «Поэме о звере и ангеле» не вызван расовой ненавистью[449]. Но стереотипные описания в поэме сионских мудрецов с «вороньими носами» и «козлиными бородами» говорят об обратном: «Склонившись над картой Испании, сто крючковатых вороньих носов и сто козлиных бород замышляют раздел Испании, второй Ризы Господней»[450]. Расовая ненависть сквозит и в его злонамеренной фантазии на тему визита депутата-социалистки Маргариты Нелькен в осажденный толедский Алькасар в августе 1936 г.:

Тем же вечером на фоне кроваво-красных сумерек вырисовывается светловолосая Валькирия с развевающимися по ветру волосами. Она наполняет воздух злобой. «На камнях Алькасара, – кричит она, – наши ополченцы будут возлежать с вашими женщинами». Окровавленные ногти ее накрашенных рук оскверняют безмятежный вечер и сладкие поля Толедо, полные золотых пчел. Будь ты проклята, еврейская женщина, мать ублюдка. Имя твое – Маргарита! Имя цветка и дух гиены![451]

Существуют фотографии Пемана на «сладких полях Толедо», где он осматривает трупы республиканцев вместе с главой толедского отделения Фаланги Пепе Сайнсом Нотнагелем[452].

В конце мая и начале июня 1938 г. Пеман и Мильян Астрай вместе посетили Италию, чтобы принять участие в грандиозной демонстрации итало-испанской солидарности. Там Мильян Астрай, которому нравилось думать, что он похож на итальянского поэта-авантюриста Габриэле Д’Аннунцио, спросил Пемана: «Правда ли, что я похож на Д’Аннунцио?» Никогда не встречавший Д’Аннунцио Пеман ответил: «Я не сомневаюсь, что ваша похожая на ренессансный купол лысина и ваш единственный глаз обеспечивают определенное внешнее сходство»[453]. На митинге, где Муссолини выступал перед 150 000 чернорубашечников, Пемана и Мильяна Астрая поставили по обе стороны от дуче. В своей речи Пеман, которого представили посланником «новой фашистской Испании», выражал восторг по поводу растущей мощи фашизма: «Мы на пути к фашистскому миру, наследующему Pax Romana». Их обоих сфотографировали стоящими по стойке смирно в фалангистской форме, с поднятой в фашистском приветствии правой рукой[454]. Пеман был настолько заворожен дуче и дисциплинированностью марширующих фашистов, что по возвращении в Испанию создал полный обожания портрет итальянского лидера в статье под названием «Из первых уст». После этого он по дипломатическим каналам попросил дуче прислать ему фотографию с автографом[455]. Свое преклонение он выразил в «Поэме о звере и ангеле», где писал о «римском орле» так: «Ясный и полубожественный взгляд Цезаря, череп, круглый как стальной шлем, и рельефные губы, бросающие вызов Судьбе»[456].

Все еще под впечатлением от встречи с Муссолини, на огромном митинге в Севилье 18 июля 1938 г., посвященном второй годовщине военного восстания, он начал свою длинную речь с обращения к аудитории как к «товарищам по Фаланге». Затем он пустился в пылкое оправдание существования ФЕТ и ХОНС, хотя это полностью противоречило его прежним воззрениям на достоинства наследственной монархии. В своем выступлении он восхвалял немецкий нацизм и итальянский фашизм как «движения, родственные нашему». По его словам, единая партия, «эта фашистская формула» – единственный способ сплотить общество с теми, кто пребывает у власти. Перечисляя исторические прецеденты, он не забыл и рабовладельческие общества Афин и Спарты. Он называл генерального секретаря ФЕТ и ХОНС «нашим секретарем» и хвалил Кейпо де Льяно за «справедливость» в осуществлении «казней тех, кто отравляет умы трудящихся». Он закончил тем, что с гордостью призвал своих «товарищей всех как один» помнить, что он «член Национального совета, но прежде всего – поэт в рядах Фаланги, который любит Испанию и хочет для нее славного будущего»[457].

Он, вероятно, не осознавал всех противоречий своего панегирика, который был плодом скорее когнитивного диссонанса, чем явного лицемерия. Бывших товарищей Пемана по «Испанскому действию» «его фалангистские капризы» к тому моменту раздражали до такой степени, что они начали от него отдаляться. Однако эта речь была настолько неистовой в своем фалангистском энтузиазме, что самые уважаемые монархисты, такие как Эухенио Вегас Латапие и Хорхе Вигон, написали ему полные яростных упреков письма. Их особенно возмутила метафора, описывающая то, как Франко объединил различные силы в составе ФЕТ и ХОНС; Пеман представил каудильо как резчика по дереву, который, завершив работу, подметает оставшиеся опилки. Если письмо Вигона было ироничным, то Вегас Латапие в своем послании подверг Пемана резкой и беспощадной критике за то, что он отказался от идеалов «Испанского действия», чтобы присоединиться к любителям синекур и других привилегий Фаланги. Было там и едва прикрытое обвинение в трусости, поскольку, в отличие от Вегаса, Пеман не сражался на фронте. Вегас с Пеманом остались друзьями, но прежней сердечности между ними уже не было. В мемуарах Вегаса он выведен обаятельным эгоистом, которого интересует только собственный успех[458].

В опубликованной в 1967 г. статье, говоря об одной из своих многочисленных фотографий в форме фалангиста, Пеман беззаботно заявлял: «Я никогда официально не был членом какой-либо политической партии или группы, кроме Патриотического союза, куда меня привел Мигель Примо де Ривера, который сказал, что эта организация не имеет отношения к политике». То, что он был членом Национального совета и носил фалангистские знаки различия, не имело, по его словам, никакого значения и было пустой формальностью[459]. Он забыл, какое удовольствие приносило ему даваемое этим ощущение превосходства. Например, 27 января 1939 г. он, член Национального совета, принимал в Кадисе большой парад в честь падения Барселоны в синей рубашке фалангиста и красном берете карлиста. Выступая перед собравшимися, он триумфально заявил, что победы Франко стали унижением для всех демократий планеты