Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Испанией». В таком крестовом походе против антииспанцев, по его мнению, «чистка среди интеллектуалов была не просто грубым уничтожением последствий, но крайне деликатной операцией, требующей использования железного кулака таким образом, чтобы спасти ту часть интеллектуальной жизни, которая окажется достойной искупления». Он в леденящих душу выражениях говорил о дилемме мятежников, столкнувшихся с «сортировкой человеческого материала». Другими словами, не говоря уже о евреях, масонах и марксистах, которые должны были быть уничтожены, ставился вопрос о том, достойны ли пощады какие-либо представители либеральной интеллигенции. У Пемана не было сомнений в том, что большинство из них заслужили самую суровую кару: «Вынося приговоры за акты государственной измены, состоящие в участии в еврейско-масонско-интернационалистском пакте, тем более когда в них виновны интеллектуалы, Новое государство будет неумолимым».

Из одного его ностальгического пассажа об оппозиции диктатуре Примо де Риверы становится ясно, какого рода интеллектуалов это могло коснуться. Он не смог сдержать негодования в адрес философа Мигеля де Унамуно, тем самым исподволь указывая, какие именно интеллектуалы должны подвергнуться чисткам. Он сослался на Hojas Libres – информационные листки, подпольно распространявшиеся Унамуно и другими находившимися в изгнании деятелями сопротивления диктатуре Примо де Риверы. Листки доставлялись в Испанию из Парижа и разоблачали коррупцию режима; это возмущало Пемана. Он громил «эти Hojas Libres, которые воплощали в себе всю мерзость литературных салонов и всю трусость подполья» так, словно режим Примо не был диктатурой[423]. Все это писалось уже после смерти Унамуно 31 декабря 1936 г., однако еще до кончины этого почтенного интеллектуала Пеман имел возможность стать свидетелем его поражения.

Пеман был участником печально известного собрания в Саламанкском университете, на котором, как говорят, Унамуно произнес свои знаменитые слова о военных успехах мятежников: «Вы победите, но вы не убедите». Пеман присутствовал там в качестве президента Комиссии по культуре и образованию и выступал последним, как раз перед скандальным вмешательством Мильяна Астрая. Это было длинное, со множеством повторений, напыщенное и пустое пережевывание клише о крестовом походе против антииспанцев. Он с гордостью начал с описания своей пропагандистской деятельности, снова сравнив себя со средневековым странствующим менестрелем:

Трудно, честно говоря, сейчас, в дни войны, которые мы переживаем, и тем более для такого человека, как я, который пребывает в ее центре, пересекая из конца в конец Испанию, выполняя обязанности патриотического шута, – трудно подготовить душу и дух, чтобы уделить достаточно внимания той теме, с которой нам нужно разобраться на этом собрании. Но, в конце концов, выступать здесь, на тыловом мероприятии, здесь, в Саламанкском университете, – это неотъемлемая часть крестового похода, в котором будет дана последняя битва, битва за мысль, за идеи, за дух. И приехать сюда, чтобы поговорить о делах старой Испании, – не означает покинуть боевые позиции, где проходит последняя линия обороны тех же вечных ценностей Испании, которые мы все собираемся защищать.

После его речи токсичная атмосфера в зале еще больше накалилась[424]. По свидетельству репортера ABC, когда Мильян Астрай выкрикнул «Muera la inteligencia!» – «Смерть интеллигенции!» – Пеман попытался замять неприятную ситуацию, воскликнув: «Нет-нет, давайте не будем говорить "смерть интеллигенции", а лучше скажем "смерть плохим интеллектуалам"»[425]. Годы спустя он отрицал, что произнес это, и утверждал, что таким образом уточнил свою мысль сам Мильян Астрай[426].

По завершении этого собрания в университете алькальдом (мэром) города Франсиско дель Валье Марином и гражданскими патрулями Саламанки (Guardias Cívicas de Salamanca) в честь Пемана был организован «банкет для своих». На ужин были приглашены все выступавшие на мероприятии, кроме Унамуно. Когда Пеман возвращался в свой отель, на улице его остановил Мильян Астрай, который обнял его. К восторгу множества зрителей, для которых Мильян и устроил это шоу, он отцепил свою медаль «За страдания во имя Отечества» (Medalla de Sufrimientos por la Patria) и вручил ее Пеману. Последний, в не меньшей мере понимая пропагандистский потенциал происходящего, поцеловал медаль, а затем вернул ее Мильяну[427]. Как мы еще увидим, Пеман навязчиво демонстрировал свое преклонение не только перед Франко, Кейпо де Льяно и Мильяном Астраем, но и перед Муссолини и Гитлером.

Жертвами работы комиссии стали около 16 000 учителей: в лучшем случае они потеряли работу, а в худшем – были отправлены в тюрьму или казнены. В официальном государственном вестнике Boletín Oficial del Estado сообщалось о бесчисленных случаях увольнения преподавателей университетов. Такие уведомления подписывались лично Пеманом как президентом Комиссии по культуре и образованию[428]. Трудно подсчитать, сколько учителей было расстреляно в результате массовых судебных процессов. Из анализа данных по нескольким провинциям можно сделать вывод, что их было несколько сотен. Например, в Леоне было казнено более 40 учителей, а в Бургосе и Сарагосе – не менее 30. Когда 1 февраля 1938 г. Франко сформировал свое первое правительство, комиссия была распущена и включена в состав только что созданного Министерства образования под руководством Педро Сайнса Родригеса. Хотя некоторые из казней состоялись еще до назначения Пемана, именно под его руководством чистки преподавательского состава были институционализированы; они продолжались еще и в 1940-х гг.[429] В практическом отношении Пеман почти не участвовал в повседневной работе комиссии. Главная роль тут отводилась Суньеру, который сменил его на посту президента в июне 1937 г. Позднее, несмотря на его уверения в том, что он был только членом комиссии, Пеман будет получать немалую пожизненную пенсию по должности, которая была, по сути, эквивалентна посту министра образования[430].

Что бы Пеман ни говорил позднее, он, несомненно, верил в то, что делала комиссия. В начале мая 1937 г. в речи перед школьными учителями в Саламанке он заявил:

Ничто в Испании не является светским, нейтральным или безразличным. Все либо сатанинское, либо божественно-религиозное… Поэтому привнесите в ваш школьный труд ощущение войны и даже ощущение себя ополченцем… Объясняйте детям значение Ярма и Стрел [эмблемы Фаланги], этих прекрасных, великолепных символов, которые говорят о гармоничном духе Новой Испании, жестком и авторитарном, как ярмо, но свободном и дерзком, как стрелы[431].

Позднее в том же году он посетил массовый митинг 12 000 фалангистов и 9000 студентов-карлистов в Бургосе, о котором с восторгом писал в своем дневнике как о «гитлеровской по духу великолепной картине». Однако он был расстроен, что две эти группы стояли порознь и в разных униформах: фалангисты были в голубых рубашках, а карлисты – в красных беретах. Он сетовал не только на отсутствие единства, но и на то, что Франко был плохим оратором; это означало, что ему никогда не стать настоящим фашистским лидером[432].

По мере того как Пеман продолжал свою пропагандистскую