Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

деятельность и работу в комиссии, его взгляды становились все радикальнее. В середине декабря 1936 г. он опубликовал типичную для себя подстрекательскую и расистскую статью. В ответ на упреки тех «недальновидных, кто шепотом подвергает сомнению целесообразность использования Франко мавританских наемников для спасения Испании», он комическим образом утверждал, что «они возвращаются в Испанию, чтобы выразить благодарность западной цивилизации и защитить ее». Это было элементом тщательно проработанной риторической конструкции, в рамках которой варварство Востока противостояло состоящему из Испании, Марокко, Португалии и Чили Западу, который, на его взгляд, «зародившись как по-настоящему испанское явление, приобрел глобальное измерение». К этой группе стран вскоре добавились фашистская Италия и нацистская Германия, которые недавно признали Испанию Франко. Чтобы ярко представить враждебное восточное варварство, он рисовал такую картину после битвы: «В час кроваво-красного заката я увидел мадридский парк Каса-де-Кампо, усеянный трупами русских, евреев и сенегальцев. Мир продолжает вращаться, а история повторяется: снова агрессия с Востока, снова варвары у ворот». Евреи, по его словам, больше не контролировали Республику со стороны и взялись за оружие в самой Испании[433].

Трудно поверить, что те, кто читал статьи Пемана или аплодировал его речам, могли на самом деле понимать все его риторические ухищрения. Он и сам их не всегда понимал. В своей речи в Сан-Себастьяне 21 января 1937 г. он говорил об «имперской универсальности дела восставших военных» и выкрикивал лозунги об «истинно испанской сути Нового образа мышления»[434]. Огромный корпус его текстов свидетельствует о его таланте в том, что по-испански называется «словесной беглостью» (fluidez verbal), но зачастую можно точнее описать как «словесный понос». Один критик назвал его «исключительно умным колумнистом, который знал, как в высшей мере очаровательным образом ничего не сказать»[435].

В декабре 1936 г. Пеман признался маркизу де Кинтанару, что работает над эпической поэмой о войне. Он писал ее, продвигаясь вместе с осаждавшими Мадрид колоннами, и читал офицерам отрывки из нее в штабах и опорных пунктах. Она будет опубликована как «Поэма о звере и ангеле». Это манихейская интерпретация процессов в испанской политике и обществе, а заодно один из главных антисемитских текстов, созданных в Испании. По выражению Герберта Саутворта, она стала лирическим переложением «Протоколов сионских мудрецов». В течение следующих месяцев Пеман несколько раз выступал с чтением чернового варианта этого произведения[436]. Отрывки из поэмы были фактически подстрекательством к насилию, основанным на унижении противника по расовому признаку – приеме, постоянно присутствующем в речах Пемана. В мае 1937 г. он провозгласил на Radio Nacional, что эта война ведется против «жирной еврейской и масонской Европы». Наряду с преклонением перед Франко, в его речах звучало оправдание насилия и разрушений: «Пламя Ируна, Герники, Лекейтии, Малаги или Баэны напоминает сжигание стерни, чтобы удобрить землю для нового урожая. Мы, дорогие соотечественники, получим землю чистой и выровненной, так что на ней можно будет заложить краеугольные камни империи»[437].

Движимый своей жаждой политического влияния, Пеман добровольно поучаствовал в роспуске им же созданных монархических групп «Испанское действие» и «Обновление Испании» с целью включения их в недавно созданную Франко единую партию «Испанская традиционалистская фаланга Хунт национально-синдикалистского наступления» (Falange Española Tradicionalista y de las Juntas Ofensivas Nacional-Sindicalistas, ФЕТ и ХОНС, она же Фаланга), представлявшую из себя неуклюжую комбинацию Фаланги, карлистов и всех остальных правых групп. Пеман и его двоюродный брат Хулиан Пемартин выступили в качестве посредников между карлистами и Фалангой. Как и со многими другими фактами, касающимися его карьеры того периода, позднее он отрицал свои связи с Фалангой, проявляя при этом виртуозное владение софистикой и выдвигая порой смехотворные и нелепые аргументы. Он отрицал, что играл в этом слиянии какую-либо роль, и утверждал, что просто смирился с тем, что ему навязывали сверху[438]. Это, опять же, неправда. 13 сентября 1936 г. он рассказывал своему другому двоюродному брату и давнему соратнику Хосе Пемартину, что, по его убеждению, все силы, борющиеся с Республикой, должны объединиться внутри Фаланги и что он уже говорил Франко, что тот должен настоять на таком объединении[439]. 8 мая 1937 г. секретарь недавно созданной политической хунты, капитан Ладислао Лопес Басса, направил Пеману как президенту «Испанского действия» не содержащее каких-либо угроз приглашение стать частью ФЕТ и ХОНС. Пеман без промедления отослал ему «наш восторженно утвердительный ответ» и заявил, что члены «Испанского действия» войдут в объединенную единую партию «с огромной радостью и гордостью»[440]. 16 мая он во главе делегации «Испанского действия» отправился в Саламанку, чтобы верноподданнически выразить Франко свое намерение влиться в новую единую партию. Несколько месяцев спустя он был за это вознагражден, став одним из пяти членов Национального совета (Consejo Nacional) ФЕТ и ХОНС, франкистской копии Большого фашистского совета Муссолини (Gran Consiglio del Fascismo). Он принял эту высокую почесть, наверняка зная, что она не потребует от него никаких усилий[441].

В апреле 1938 г. роскошное издание «Поэмы о звере и ангеле» было опубликовано журналом Jerarquía, который редактировал священник-фалангист Фермин Исурдьяга[442]. На самом деле Пеман презирал Исурдьягу и его последователей за то, что их фашизм слишком далеко отходил от католической доктрины. В записи в своем дневнике от 18 октября 1937 г. Пеман назвал их «водянистой, неопределенной и нарциссической группой»[443]. Тем не менее он был не против, чтобы Исурдьяга издал его поэму. В его творении гражданская война между демократической Республикой и мятежными военными изображалась как битва между Сатаной и Богом, который избрал Испанию последней защитницей западной цивилизации от «красного и семитского востока». Об этой эпической борьбе там повествует Ангел апокалипсиса. Опираясь на «Протоколы сионских мудрецов», Пеман обвинял евреев и масонские ложи во всех бедах не только Испании, но и всего мира. Прячась за риторической маской науки и свободы, зверь принимает на земле образ «сионского мудреца», орудиями которого становятся масонская ложа и синагога. Целью обеих, по мнению Пемана, было уничтожение католической Испании. «Сионский мудрец» проклинает и землю, и Крест:

Масонская ложа и синагога дают бой, насылая двойное проклятие. Во-первых, они проклинают землю, которую еврей ненавидит и угнетает, потому что любит только то богатство, которое можно унести с собой, как и подобает ему в его бытности вечного странника. Во-вторых, они проклинают Крест, предмет безбожной ненависти его расы.

Как следует из «пояснения» Пемана, сионский мудрец проклинает землю из зависти: «Раз мой лишенный корней странствующий народ не имеет собственной земли, я проклинаю всю землю»[444].

Эта предполагаемая двойная угроза была завуалированной отсылкой к аграрным реформам Республики и отделению католической церкви от государства. Как землевладелец и набожный католик, Пеман был возмущен