Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Конечно же, победа Народного фронта привела его в ужас. Тем не менее он сыграл важную роль в подготовке военного мятежа. Среди захваченных в Барселоне бумаг генерала Варелы были составленные Пеманом от руки списки с предполагаемым составом правительства мятежников после их победы[378]. Кроме того, Кальво Сотело, прежде чем выступить 16 июня в кортесах со своей печально известной речью, во многом предопределившей атмосферу гражданской войны, попросил Пемана подготовить материалы для манифеста по случаю победы готовившегося переворота[379]. Когда 13 июля Кальво Сотело был убит, Пеман написал для Acción Española некролог, который из-за начала войны был опубликован только в октябре 1936 г. В нем он раскрыл свое отношение к действиям военных:

Говорить тут нечего. Во-первых, потому что это запрещено. Во-вторых, этот беспощадный акт говорит сам за себя с собственным несравненным красноречием. Об этом нечего сказать, но многое нужно делать! Клянусь Богом и святым Иаковом, это будет сделано![380]

Впоследствии Пеман сочинил еще несколько восторженных панегириков Кальво Сотело. В одном из них он бесстыдно лгал, утверждая, что Кальво ничего не знал о готовящемся перевороте. В том же тексте он приписал Маргарите Нелькен угрозу убить Кальво, перепутав ее с Долорес Ибаррури (также известной как Пассионария), которая, предположительно, угрожала Кальво 16 июня[381].

Это пример той типичной небрежности, с которой Пеман очернял республиканских деятелей. Такая угроза не только не была высказана Маргаритой Нелькен – она не была высказана и Ибаррури. Во время скандального заседания кортесов 16 июня Кальво Сотело поддержал выступление военных: «Я сочту безумцем любого офицера, который перед лицом своей судьбы окажется не готов восстать за Испанию и против анархии». Премьер-министр Сантьяго Касарес Кирога ответил, что после такого провокационного заявления он возлагает на Кальво всю ответственность за то, что может случиться дальше. Последовавшее за этим выступление Пассионарии было в основном посвящено обличению направленных на оправдание военного мятежа маневров правых. Она сказала: «И если найдутся маленькие реакционные генералы, которые в определенный момент, под влиянием таких элементов, как сеньор Кальво Сотело, поднимут восстание против государства, то найдутся и солдаты народа, которые смогут их обуздать». Именно из этого комментария был создан франкистский миф о том, что Пассионария угрожала Кальво Сотело и, следовательно, несет некоторую ответственность за его убийство 13 июля[382]. Точность в деталях или даже правдивость не были отличительной чертой сочинений и речей Пемана. После снятия осады с толедского Алькасара он сочинил хвалебный гимн «героическому подвигу» кадетов, которых он считал главными защитниками крепости. На самом деле они составляли менее 1% от числа попавших в окружение сторонников мятежа, подавляющее большинство из которых были гражданскими гвардейцами[383].

Пеман с самого начала выступил с публичным оправданием переворота и сопутствовавшего ему террора. В Кадисе и Хересе мятеж почти сразу удался, и убийства там начались немедленно. Как только стало ясно, что мятежники надежно контролируют Херес, Пеман покинул свое поместье Эль-Серро-де-Сантьяго и вскоре стал официальным глашатаем новых властей[384]. Впервые с публичным одобрением беспощадных репрессий он выступил на радиостанции Radio Jerez 24 июля. Он говорил о «внутреннем враге Родины», словно республиканцы были надоедливыми бунтовщиками в колониях. О провале военного переворота он высказывался с кажущимся удовлетворением, потому что простой переворот был бы слишком легким способом спасения Испании, «вроде выигрыша в лотерею или завтрака в постели с газетой». «Испанская общественная жизнь, – заявлял он, – слишком прогнила, чтобы ее можно было исправить безболезненно». Быстрый переворот – «чересчур низкая цена за желанное сокровище, великую и возрождающуюся Испанию». Какой бы тяжелой ни была война, он приветствовал ее как «необходимую» и «уместную». Война, которая велась за то, чтобы не отдать Деву Марию русским или евреям, «была послана нам Богом, чтобы преподать испанцам урок, позволить им очиститься, оставить позади прошлые грехи и заблуждения, достичь развязки незапятнанными».

Война шла против тех, кого он называл «ордами варварских захватчиков». Подразумеваемое тут сравнение левых рабочих с берберским нашествием 711 г. стало особенно очевидным, когда он заявил:

Война с ее всполохами залпов открыла нам всем глаза. На смену понятию чередования политических партий навечно пришла идея истребления и изгнания – единственно верный ответ врагу, который сеет в Испании больше разрушений, чем любое иноземное вторжение в истории[385].

В конце июля 1937 г., выступая в Сантьяго-де-Компостела, Пеман заявил, что Испания борется за освобождение от «международного еврейства» не для того, чтобы стать служанкой Англии или поставлять России «ворованное золото и произведения искусства», а чтобы вернуться к «своему предназначению быть десницей Бога»[386].

Об убийствах он всегда говорил с наслаждением, неизменно сопровождая это подобострастной лестью в адрес тех, кто их совершал. С самого начала он до неприличия преклонялся перед Кейпо де Льяно. 15 августа 1936 г., на церемонии, посвященной принятию военными мятежниками монархического флага, он пустился в пространные рассуждения об их ниспосланной свыше миссии. Он хвастался: «За нами стоят 20 веков христианской цивилизации». Он несколько эксцентрично называл Кейпо де Льяно «второй колокольней собора» (el segundo Giralda). Он задавал ему риторические вопросы:

Разве в те первые 24 часа ты не чувствовал за собой чего-то сверхчеловеческого? Разве ты не ощущал на своем плече направляющего и подбадривающего тебя девичьего лица Девы Марии де лос Рейес [покровительницы Севильи]? Да, на всем тогда лежала печать Провидения.

Дальше он воспел невозмутимость Франко, «бесстрашие» Кейпо и отсутствующую руку Мильяна Астрая. В заключение он призвал Деву Марию «даровать моему бедному голосу, шуту и глашатаю этого крестового похода через всю Испанию, силу и твердость, чтобы клич ¡Arriba España! [Вставай, Испания!], идущий из глубины моего сердца, смог вознести мою Отчизну выше звезд»[387].

После того, как Кейпо взял Севилью, колонны мятежников рассредоточились, чтобы устанавливать контроль над окрестными городами и деревнями. На восток они продвинулись до Кордовы, а на запад – до Уэльвы. Ту же задачу с равной жестокостью выполняла в Кадисе колонна друга Пемана Мануэля Моры Фигероа. Пеман оправдывал это тем, что побежденные левые должны быть уничтожены полностью:

Поскольку враг у нас дома, не может быть и речи о том, чтобы просто дать ему отступить. Даже после того, как враг побежден и разгромлен, он все еще живет среди нас, бежал в горы или затаился, замаскировавшись, чтобы устроить нам засаду. Это требует после занятия каждой пяди полицейских чисток и размещения гарнизонов во всех деревнях[388].

Молодые мужчины из семей землевладельцев, которым бросала вызов аграрная реформа Республики, с энтузиазмом участвовали в захватах деревень, особенно тех, которые до