Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Глава 5

Посредник: Гонсало де Агилера

Один аристократ, владевший поместьем в провинции Саламанка, как-то поразил иностранцев, похваставшись им, что в день, когда в Испании началась гражданская война, он выстроил своих работников, выбрал шестерых из них и расстрелял их в назидание остальным. Этого отставного кавалерийского офицера звали Гонсало де Агилера-и-Манро. Принадлежавшее ему поместье Деэса-дель-Карраскаль-де-Санчириконес находилось между городками Весинос и Матилья-де-лос-Каньос-дель-Рио в 30 и 35 км к юго-западу от Саламанки. Его рассказ об этом ужасном злодеянии на самом деле не соответствовал действительности. В архивах Ассоциации исторической памяти Саламанки (Asociación de Memoria Histórica de Salamanca) нет никаких документов, свидетельствующих о чем-то подобном. Однако доля правды тут есть[497].

12 августа 1936 г. возле городка Сан-Педро-де-Росадос четверо сельскохозяйственных работников были убиты в поместье Деэса-де-Континос, принадлежащем одному из друзей Агилеры. Казни были осуществлены франкистскими солдатами. Вероятно, Агилера это одобрял и даже завидовал тому, что сделал владелец Континоса. Он знал эту историю и, возможно, вообразил, что имел к ней отношение, а то и преувеличил свою роль, чтобы подчеркнуть, насколько он был вовлечен в борьбу мятежных военных[498]. Как бы то ни было, хвастовство Агилеры отражает ту ненависть, которая тлела в испанской деревне все предшествовавшие годы. Тем не менее во время гражданской войны Агилера во многих письмах к жене проявлял заботу о домашней прислуге и сельскохозяйственных работниках своего поместья. Эти темы были неразрывно связаны для него с постоянным беспокойством о всевозможных сезонных работах, обеспечивавших здоровье скота и пригодность его для продажи[499].

Хладнокровное и просчитанное насилие, имевшее место в Деэса-де-Континос, отражали настроения крупных землевладельцев тех регионов Испании, где преобладали латифундии. Жесткие социальные конфликты периода с 1918 по 1921 г., известного как «большевистское трехлетие», были подавлены военными, но ненависть еще долго тлела с обеих сторон. Землевладельцы были возмущены забастовками трехлетия и не могли простить такого непослушания своим работникам, которых они фактически не считали за людей. В результате с патернализмом, который несколько смягчал будничную беспросветность существования поденных рабочих, было внезапно покончено. Социальные конфликты обострилось после апреля 1931 г., когда попытки Второй Республики осуществить аграрную реформу привели к тому, что землевладельцы начали саботировать новые законы, регулирующие условия сельского труда, и организовывали «локауты», то есть блокировали доступ к работе для членов профсоюза, либо оставляя землю необработанной, либо просто отказываясь от найма. Всё же нанятые работники получали нищенскую заработную плату. Водопой крестьянского скота, а также сбор желудей (обычного корма для свиней), осыпавшихся на ветру оливок или даже хвороста для печей – все это объявлялось примерами «коллективной клептомании»[500]. Если голодных крестьян ловили на чем-то подобном, бойцы Гражданской гвардии или вооруженная охрана поместий жестоко их избивали[501].

После падения осенью 1933 г. республиканско-социалистической коалиции землевладельцы вернулись к отношениям полуфеодальной зависимости, которые были нормой до 1931 г. Летом 1934 г. постоянные нарушения трудового законодательства привели к тому, что федерация связанных с социалистами профсоюзов сельскохозяйственных рабочих, Национальная федерация земледельцев (Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra), призвала к общенациональной забастовке в дни сбора урожая. Несмотря на то что забастовка была законной, она была жестоко подавлена министром внутренних дел Рафаэлем Салазаром Алонсо, представителем землевладельцев одной из самых конфликтных провинций, Бадахоса. Национальная федерация землевладельцев была парализована, ее члены подвергались преследованиям со стороны Гражданской гвардии, а охрана поместий была усилена, чтобы не дать голодающим заниматься браконьерством или воровать урожай. В 1935 г. юг страны сильно пострадал от засухи, безработица в некоторых местах превысила 40%, и нищие заполонили улицы городов. Столкнувшись лицом к лицу, голодающие массы и зажиточные средние и высшие классы смотрели друг на друга со страхом и обидой. Ненависть усилилась в феврале 1936 г. во время проводившейся правыми избирательной кампании, когда стихийные бедствия дополнительно обострили социальную напряженность. После долгой засухи 1935 г. в начале 1936-го пошли ливни, которые уничтожили урожай оливок и повредили посевы пшеницы и ячменя. Победа левых на выборах совпала с еще большим взлетом безработицы. Трудовое законодательство было ужесточено, а работников начали «размещать» в неиспользуемых поместьях. Землевладельцы пришли в ярость оттого, что время крестьянской покорности, казалось, подошло к концу. Те, от кого они ожидали послушания, теперь настойчиво требовали реформ. Изменение соотношения сил вызывало у латифундистов гнев и страх. Многие из них присоединились к заговору, финансировали его или с нетерпением ждали вестей о свержении Республики[502].

Когда началась гражданская война, в латифундистских регионах, оказавшихся в республиканской зоне, жизни многих землевладельцев грозила серьезная опасность со стороны местных левых. Тот эпизод, которым хвастался Агилера, – неважно, был ли он основан на фактах или нет, – напоминал действия других землевладельцев, заранее принявших ответные меры. Многие землевладельцы присоединились к мятежникам, сопровождая колонны Франко и активно влияя на отбор в захваченных деревнях тех, кто подлежал казни[503]. Ненависть землевладельцев к аграрному пролетариату нашла адекватное себе выражение в действиях африканских колонн Франко. В то время левых в европейской части Испании часто сравнивали с берберами Эль-Рифа; «преступления» красных, сопротивлявшихся мятежным военным, уподоблялись «преступлениям» племенных отрядов, которые вырезали испанские войска в Марокко в 1921 г. Африканским колоннам в 1936 г. отводилась роль регуларес и легионеров, снявших в 1921 г. осаду с Мелильи[504]. Та дикая ярость, с которой колониальные части обрушивались на захваченные республиканские города, была лишь повторением того, что они делали с марокканскими деревнями.

Отношение мятежных военных как к левым, так и к аграрному и промышленному рабочему классу можно объяснить только с учетом постколониального менталитета. Для тех, кто воевал в Африке, как и для землевладельцев, безземельные крестьяне и городской пролетариат были подобны расово неполноценным обитателям колоний. Они говорили о левых в терминах борьбы с заболеваниями. Это блестяще сформулировал корреспондент Chicago Daily Tribune Эдмонд Тейлор:

Враг был сложной молекулой духовного яда, для краткости называемого коммунизмом, хотя самым смертоносным и самым ненавистным его компонентом был либерализм. Введенный в организм человека, этот яд действовал как болезнетворный вирус, не только неизлечимый, но и заразный. Некие извращенцы, известные как «вожаки», сами прививали себе этот яд и, подобно Сатане в католической мифологии, намеренно старались распространить заразу как можно шире. Как воплощение зла, эти люди заслуживали наказания. Их жертвы, которые могли бы быть хорошими испанцами, если бы их, к несчастью, не заразили вожаки, строго говоря, не заслуживали наказания, но их приходилось как можно гуманнее расстреливать, потому что они были неизлечимы и могли заразить других[505].

Другой журналист, Джон Уитакер из Chicago Daily News, выражался еще яснее:

Использование мавров и массовые казни