Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Еще одним подчиненным Болина был майор Мануэль де Ламбарри-и-Янгуас – весьма любезный представитель богемы, который в гражданской жизни работал в Париже иллюстратором журнала Vogue[517]. Взгляды другого, капитана Игнасио Росалеса, были лишь немного более утонченными, чем у Агилеры[518]. По словам американской журналистки Вирджинии Коулз, которая писала для Daily Telegraph и Sunday Times, Росалес был барселонским миллионером[519]. Своим подопечным он объяснял: «Массы невозможно обучать; им нужен кнут, потому что они как собаки и будут помнить только кнут. У таких людей нет понимания, их нужно держать в руках, где им и место». Как и многие офицеры начиная с Молы и ниже, Росалес тоже объяснял суть классового конфликта в Испании в биологических терминах:

Приток враждебных Испании возбудителей идет через промышленные города побережья; Испания должна очиститься от этой заразы в своей крови. Она уже очищается и выйдет из этого испытания обновленной и сильной. Улицы Мадрида станут красными от крови, но после – после – проблемы безработицы больше не будет[520].

На самом деле «органический детерминизм» лежал в основе всей испанской правой мысли, от «Бесхребетной Испании» (España invertebrada) Хосе Ортеги-и-Гассета до «Гения Испании» (Genio de España) Эрнесто Хименеса Кабальеро. Эта идея преобладала и в среде армейских офицеров[521]. Позже Агилера в самых резких выражениях изложит ее в своей неопубликованной книге «Письма племяннику» (Cartas a un sobrino)[522].

Сам Франко говорил корреспонденту французской газеты Candide в августе 1938 г., что фашизм бывает разным в зависимости от национальных особенностей. Для Франко, как и для Агилеры и Росалеса, из этого аргумента следовало, что любой человек, чьи идеи не соответствовали их концепции patria («отечества»), был симптомом болезни и потому подлежал уничтожению.

Агилера делился своей теорией и с Уитакером:

Знаете, что не так с Испанией? Современная сантехника! В более здоровые времена – я имею в виду духовно более здоровые времена, вы меня понимаете – чума и эпидемии убивали испанские массы. Они удерживали соотношение численности разных слоев населения в надлежащих границах, вы меня понимаете. Теперь, с современными системами очистки сточных вод и тому подобным, простые люди размножаются слишком быстро. Они как животные, вы меня понимаете, и нет никакой надежды, что они не будут заражены вирусом большевизма. В конце концов, крысы и вши переносят чуму. Теперь, я надеюсь, вы понимаете, что мы имеем в виду под возрождением Испании[523].

Уитакер находился при командовании африканских колонн, которые наступали на Мадрид. Он каждый день разговаривал со старшими офицерами и мог убедиться, что слова Агилеры полностью соответствовали тому, что они думают, и что тот отличался от большинства из них только тем, что прекрасно говорил по-английски и не стеснялся излагать свои теории любому журналисту, которого ему удавалось прижать к стенке:

Агилера смочил горло еще одним стаканом бренди и продолжал под одобрительные кивки и комментарии других высокопоставленных офицеров армии Франко. «Наша программа, вы меня понимаете, – уничтожить треть мужского населения Испании. Это очистит страну и избавит нас от пролетариата. Это разумно еще и с экономической точки зрения. В Испании никогда больше не будет безработицы, вы меня понимаете. Мы проведем и другие преобразования. Например, мы покончим с этой чепухой про равенство женщин. Я развожу лошадей и вообще животных, вы меня понимаете. Я все знаю о женщинах. Больше не будет глупостей вроде судебного преследования благородного мужчины. Если женщина ему неверна, он пристрелит ее как собаку. Любое судебное вмешательство в отношения между мужем и женой отвратительно»[524].

Такое женоненавистничество, которое Агилера открыто демонстрировал Уитакеру, явно нарастало у него с тех пор, как впервые проявилось в ранних письмах к его тогдашней возлюбленной Инес Луне. Он писал ей о своем желании поменять ее характер: «Я хочу воспитать тебя по своему вкусу… Жена не должна находиться ни под каким влиянием, кроме влияния мужа»[525].

Капитан Агилера был сыном десятого графа де Альба де Йельтес, подполковника кавалерии Агустина Марии де Агилера-и-Гамбоа, и матери-англичанки по имени Мэри Ада Манро. Она родилась в Булонь-сюр-Мер во Франции в семье относительно скромного достатка, принадлежность к которой, чтобы не смущать Агустина, она позже скрывала за вымышленной историей шотландской аристократки. Когда они познакомились в поезде во Франции, двадцатидевятилетняя Мэри, вероятно, была школьной учительницей. Гонсало родился в Мадриде 26 декабря 1886 г. В то время его родители еще не были женаты. Возможно, именно для того, чтобы навсегда забыть об этом факте, всю оставшуюся жизнь Ада Манро была суровой пуританкой. В частности, она испытывала ужас перед любым публичным скандалом и решительно осуждала за аморальность матерей-одиночек. Она не могла выйти замуж до 1899 г., потому что регентша Мария Кристина не давала Агустину де Агилере разрешения заключить брак, которое требовалось ему как члену аристократической семьи, офицеру королевского эскорта и придворному. Когда они все же поженились, Агустин потерял свой титул, который ему вернул Альфонсо XIII только в 1910 г. И Гонсало, и его сестра Мария дель Дульсе Номбре (в семье ее звали Неной) воспитывались в доме, где в равной мере говорили на английском, французском и испанском языках. В 1909 г. он писал Инес Луне: «Английский – это тот язык, на котором я говорю лучше всего; как ни странно, на английском слова приходят ко мне легко, а по-испански я говорю плохо и не умею хорошо выразить свою мысль». Мы не знаем, было ли детство Гонсало счастливым, но Агустин и Ада были чрезвычайно строгими родителями[526].

Когда ему исполнилось девять, его, конечно же, отправили в Англию; он стал одним из первых учеников, поступивших в недавно открытую иезуитами частную начальную школу Уимблдон-колледж. Затем он пошел по стопам своего отца и в октябре 1897 г. поступил в Стонихерст-колледж, иезуитскую школу в Ланкашире, в которой проучился до июля 1904-го[527]. Его школьная карьера была на редкость непримечательной. Несмотря на репутацию высокообразованного аристократа, которую он приобрел позднее, он всегда оставался ближе к самому низу любых рейтингов и не проявлял особых талантов в спорте[528]. После Стонихерста, не имея никаких шансов поступить в британский университет, он провел некоторое время, изучая естественные науки и философию в Баварии, где также не достиг больших успехов, но выучил немецкий язык. В тот период, как он утверждал в своей автобиографии, на него сильно повлияла «Критика чистого разума» Канта. Он также приобрел вкус к музыке Баха и Вагнера. Несмотря на отсутствие академических достижений, помимо таланта к языкам он обладал значительными музыкальными способностями, интересовался механикой и был ненасытным читателем. В декабре 1909 г. он