Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Дальше он неубедительно спрашивал, не могли бы они остаться друзьями[557]. Потом он еще пять месяцев то ругал ее характер, то страстно клялся в любви, повторяя при этом, что ни за что на ней не женится. Горячно вспоминая об их физической близости, он заявлял: «Ты морально моя, потому что ты желаешь быть моей». Она обвинила его в том, что он содержит гарем, а в конце письма приписала, что жмет ему руку. Узнав, что он поранил колено, она сказала, что была бы даже рада, если бы он остался калекой. В конце одного из писем к нему она поставила слова À bientôt sapillo (фр. «До скорой встречи, жабенок»)[558].

Тем не менее их отношения тянулись еще какое-то время – в основном по его инициативе. После длительного перерыва в дошедшей до нас переписке она окончательно с ним порвала в очередном письме. В начале 1911 г. он писал, что ее формальный тон поразил его до такой степени, что его бы не удивило, если бы она перешла с ним на «вы»[559]. В отчаянии он договорился об отпуске на месяц, надеясь увидеться с ней в Мадриде. Она отвергла все его попытки навестить ее и приказала своему кучеру не останавливаться при встрече с ним на улице. Он писал: «Мне неудержимо хочется увидеть тебя, и твой запрет только подстегивает меня». Он целыми днями стоял у ее дома в надежде с ней поговорить. На письме со словами «Ты увидишь, что у меня азиатское терпение и я могу ждать сидя или, скорее, стоя» она нарисовала человечка из палочек. «Так, – писал он, – люди увидят, что ты решительно послала меня к чертям и что ты не хочешь иметь со мной ничего общего». Он продолжал: «Я так хочу тебя видеть, ты не можешь себе представить насколько». В этом месте она прокомментировала на полях: «Тебе нужно взять себя в руки». В конце он грозил покончить с собой: «Прощай, жестокая Инесилья, но позволь мне увидеть тебя всего на минуту. Твоя обида глубока, но мое раскаяние не меньше, и от этого мне хочется застрелиться под твоим окном. Но я трус даже в этом». Тут она нарисовала человечка с дымящимся пистолетом, приписав: «Ох, как я напугана». Дальше стоит слово «лжец» и рисунок сердца, пронзенного стрелой[560].

Гонсало время от времени делал попытки вернуть Инес. Пока он был в Марокко, он писал ей дважды. В первом письме он размышлял: «Если бы ты могла простить меня…» Во втором имелись такие слова: «Я чувствую непреодолимое желание встать перед тобой на колени и разорвать себя на части, и чем больше бы я страдал, тем счастливее бы я был, потому что я чувствовал бы, что искупил свои ошибки»[561]. Осада продолжалась до 1919 г. Пока Гонсало служил в Германии во время Первой мировой войны, он каждые пару месяцев слал ей намеки на возможность воссоединения, например: «Здесь есть женщины, которыми можно воспользоваться, но, поскольку мне никогда не нравились немецкие женщины, они меня просто раздражают. Более того, я мечтаю жениться и хочу вернуться в Испанию, чтобы сделать это, потому что мне уже не долго быть молодым и этим нужно пользоваться». В другом письме были такие слова: «Все женятся, и мы с тобой в конце концов тоже будем одевать статуи святых в церкви». Он боялся, что кто-то другой может добиться у нее успеха, и проявлял некоторую ревность: «Что ты задумала? Сколько у тебя любовников?» Очевидно, зная о его продолжающейся связи с Магдаленой, Инес отвечала редко и уклончиво. Он приглашал ее приехать в Германию или в Швейцарию, где ему было бы несложно с ней видеться. Но его усилия ни к чему не привели. Унаследовав в декабре 1919 г. титулы и земли своего отца, а также став капитаном кавалерии, он получил назначение в Саламанку. Даже в 1922 г. он все еще слал ей горькие письма, в которых сетовал, что она отвергла его ухаживания[562].

Инес так и не вышла замуж и, по-видимому, любила его всю оставшуюся жизнь. Несмотря на это, позднее у нее было много любовников, в том числе и Мигель Примо де Ривера. Она встретила диктатора на мадридском ипподроме весной 1928 г., когда он уже был помолвлен с Мерседес «Нини» Кастельянос. Вскоре они стали любовниками и тайно встречались в ее номере в отеле Palace. В июне 1928 г. диктатор разорвал свою помолвку с Нини, что стоило ему немалого политического капитала. Он продолжал видеться с Инес даже в Париже во время своего недолгого изгнания после утраты власти. Шли разговоры о браке, но он умер в марте 1930-го, прежде, чем из этого что-то вышло[563].

Отец Гонсало никогда не одобрял кандидатуру Инес, но он был еще более взбешен, когда узнал о Магдалене, у которой было восемь братьев и сестер и которая по социальному статусу была намного ниже Гонсало[564]. Отец Магдалены, Хинес Альварес, был скромным cochero (человеком, который сдавал в аренду экипажи, а позднее автомобили) в районе Чамбери в Мадриде, а ее мать, Хулия Руис, занималась глажкой, как в свое время и сама Магдалена. Агустин запретил сыну с ней видеться, но Гонсало не послушался. Если у него из-за этих отношений и были проблемы, то еще больше проблем они создавали для Магдалены. Семья и общество отвергали ее как содержанку. Она оказалась совсем одна, воспитывая ребенка в полной изоляции и не имея возможности бывать в обществе с Гонсало, пока его семья ее не принимала. К тому же Гонсало все еще пытался оживить отношения с Инес, сочиняя ей письма, достойные влюбленного подростка. В 1924 г. он, к радости его матери, чуть не посватался к двадцатидвухлетней Ливии Фалько Альварес де Толедо, дочери герцога де Фернана Нуньеса. Но летом 1925 г. этим отношениям пришел конец после вмешательства Магдалены. Она столкнулась с Ливией на улице; с ней были теперь уже восьмилетний Гонсало и недавно родившийся Агустин в коляске. Она сказала Ливии, что есть три причины, по которым та не может выйти замуж за Гонсало де Агилеру: двое детей и пистолет, которым она размахивала перед лицом соперницы и из которого она застрелила бы ее, если бы та продолжила с ним видеться. В 1930 г. Гонсало наконец-то переехал к Магдалене в Мадрид[565].

Снобизм Гонсало виден по тому, что он считал семью Альварес де Толедо выскочками, поскольку они стали