Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

уводили, он, к счастью, увидел Агилеру и окликнул его, чтобы привлечь внимание. Агилера ознакомился с делом Миллера и смог прояснить недоразумение[576]. Среди мятежников было немало богатых офицеров из аристократических семей, поэтому их можно было встретить и в пресс-службе. В штаб-квартире в Бургосе начинающая американская журналистка Фрэнсис Дэвис столкнулась с офицером, который говорил на оксфордском английском, постукивая по сапогам хлыстом для верховой езды; почти наверняка это был Агилера. Он объяснил ей, что пресса должна полностью подчиняться армии, а затем сменил тему и спросил, нет ли у нее свежих номеров журнала New Yorker: «Забавное издание, черт возьми. Если у вас найдутся лишние экземпляры, захватите их с собой, когда придете, хорошо?»[577]

Несмотря на то, что официально Агилера был офицером пресс-службы, он никогда не упускал возможности поучаствовать в боевых действиях. Джон Уитакер, хотя и был шокирован его политическими убеждениями, восхищался его мужеством: «Агилера был одним из самых храбрых людей, которых я когда-либо видел. На самом деле он лучше всего чувствовал себя под огнем, и, когда я захотел попасть на фронт, он лично помог мне с этими поездками, после того как бюро пропаганды наложило на них запрет»[578]. 4 сентября Агилера участвовал в захвате националистами Ируна. Этот кровавый бой все иностранные корреспонденты могли наблюдать от начала до конца, после того как он вошел в город во главе их группы, словно они были подразделением победивших националистов[579]. Он также принимал участие в боевых действиях на перевале Сомосьерра к северу от Мадрида, когда силы Молы угрожали столице. Когда в начале сентября армия Молы на севере наконец соединилась с африканскими колоннами Франко, Агилера отправился на юг, чтобы сопровождать иностранных корреспондентов при освещении наступления на Мадрид и Толедо. По пути он заявил тем, кто был с ним в Ируне, «что он таким же образом войдет с ними и в Мадрид, когда тамошний рабский скот будет разгромлен»[580]. Однажды во время этого наступления он и капитан Роланд фон Штрунк, немецкий военный наблюдатель, работавший в Испании под видом корреспондента нацистской газеты Völkischer Beobachter, были вынуждены отстреливаться из винтовок от республиканской народной милиции, пока их не вывели из опасной зоны. Они удостоились похвалы за то, что смогли убить много врагов. Во время осады Мадрида Агилера принимал участие в боевых действиях в Каса-де-Кампо, Посуэло, Араваке и при Хараме[581].

В отличие от большинства пресс-секретарей, чувствовавших ответственность за безопасность журналистов, к которым они были приставлены, Агилера действовал по иному принципу: если для получения яркого сюжета нужно рискнуть и если этот сюжет выгоден для мятежных военных, он поможет репортерам его получить. Прохаживаясь со своей щегольской тростью взад и вперед вдоль очереди из автомобилей журналистов, Агилера организовывал им поездки на фронт. Он регулярно брал своих подопечных на линию соприкосновения, где вместе с ними подвергался «бомбежкам, пулеметному огню и артиллерийским обстрелам»[582]. Чаще всего журналисты в контролируемой мятежниками зоне жаловались на то, что от них ждали исключительно успокоительных сообщений и держали подальше от реальных событий. Обычно это случалось тогда, когда дела мятежников шли не очень хорошо, и особенно это касалось журналистов, считавшихся слишком «независимыми». Даже самые доверенные журналисты сталкивались с унизительными задержками, ожидая выдачи пропусков для посещения фронта, а во время самих этих посещений за ними пристально следили[583]. Поэтому Агилера был чрезвычайно популярен среди опекаемых им корреспондентов правой прессы, ведь он был готов доставлять их почти к самой линии фронта и использовал свое влияние на цензоров, чтобы помогать им с разрешением на публикацию их материалов. Поездки на фронт, организованные Агилерой, считались особенно захватывающими, с учетом того что он сам испытывал восторг от нахождения под огнем и считал, что журналисты разделяют его пристрастие к опасности[584]. Хьюберт Никербокер из International News Service считал его «нашим лучшим другом из всех белых офицеров… Капитану Агилере 52 года, он выглядит на 40, ведет себя на 30, и он лучший пресс-атташе, с которым мне когда-либо доводилось работать, потому что он в самом деле везет нас туда, где новости, а именно – на фронт»[585].

Несмотря на весь свой авантюризм, Агилера ожидал, что «его» журналисты не будут заходить за флажки. 11 сентября 1936 г. Ф. А. Райс, корреспондент консервативной Morning Post, отправился в Бургос, чтобы получить пропуск на фронт. Он был задержан и допрошен Агилерой. До этого он впервые встретился с Агилерой 25 августа, после чего попытался отправить домой репортаж про «старого стонихерстца», заточенный под вкусы читателей его газеты, среди которых преобладали выпускники частных школ. Он писал об Агилере, не упоминая его имени, просто как об «испанском капитане»: «Чрезвычайно собранный, почти невероятно быстрый – судя по всему, хороший человек, поставленный в жесточайшие условия; я бы мог вообразить его префектом в Стонихерсте, очень уважаемым и не очень любимым». В другой статье, отосланной из Франции и, следовательно, не подвергшейся цензуре националистов, Райс использовал фразу «сеемый мятежниками ужас» в отношении атаки на Ирун 1 сентября. Агилере не понравились обе статьи. Он обвинил Райса в разглашении его имени в первой из них, хотя тот этого и не сделал, и счел, что эти отсылки говорят о «не вполне уважительном отношении». Райс указал Агилере, что информация о том, что он окончил Стонихерст, была добровольно предоставлена им самим и очевидно представляла интерес для английского корреспондента. Более того, она была ему сообщена не конфиденциально. Агилера в ответ утверждал, что намек на его непопулярность в школе двадцать лет назад нанес ему моральный ущерб и мог стать основанием для судебного разбирательства. Перепалка, которую Райс позже описывал как «совершенно лишенную юмора», на этом не закончилась, поскольку Агилера выразил возмущение оборотом «сеемый мятежниками ужас». Он напомнил Райсу, что у журналистов «будут серьезные проблемы», если они будут называть националистов «мятежниками», а республиканцев – «лоялистами» или «правительственными войсками» вместо «красных». Агилера поставил Райса перед трудным выбором. Он мог покинуть Испанию или согласиться на строгий надзор без права пересекать границу, то есть без возможности передавать информацию в обход франкистской цензуры:

Мои сообщения будут подвергаться жесткой цензуре и искажаться в соответствии с точкой зрения мятежников. Те корреспонденты, которые представляют журналы, полностью одобряющие политику мятежников, будут иметь приоритет в отправке материалов, и, поскольку до сих пор я имел доступ к обеим сторонам, я не мог наверняка знать, когда мне разрешат публиковаться.

Райс решил уехать. Его обыскали в Памплоне, конфисковав все фотопленки и прочитав личные письма, а затем препроводили на