Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

еще два дня ходил туда. Любовь моя, Алькасар – это что-то необыкновенное, под конец они защищали просто груду руин. Среди женщин и детей (около 600) не было раненых, погибли только две старушки, которым было больше семидесяти. Они убили там много красных. Подъем к Пласа-де-Сокодовер был усеян трупами. При взятии города мы потеряли всего сто человек, это ничто. Красные в отчаянии и обречены. Дорога от Талаверы до Санта-Олальи усеяна их трупами – их было более двух тысяч среди виноградных лоз и оливковых деревьев. Нам пришлось ехать на полной скорости, потому что вонь была ужасающей. Первые несколько дней, прежде чем их начали хоронить, были кошмаром[608].

Судя по восторгу, который он испытывал от этой резни, то, что он говорил журналистам, по большей части шло у него от сердца.

Когда армии Франко были остановлены под Мадридом, в последовавших за этим сражениях вокруг столицы в начале 1937 г. Агилера и сопровождал журналистов, и брал в руки оружие. Он участвовал в битве при Хараме, когда мятежники попытались замкнуть кольцо вокруг столицы. Он выполнял обе эти функции и в ходе кампании националистов в Стране Басков весной 1937 г. – воевал в составе Наваррских бригад (Brigadas de Navarra) и одновременно продолжал присматривать за представителями прессы. Он ежедневно бывал на фронте и однажды попал в страшную автомобильную аварию[609]. Во время атаки на Бильбао он вошел в город раньше основных сил Молы в сопровождении некоторых наиболее горячных и безрассудных корреспондентов[610]. Агилера, его коллега майор Ламбарри и группа журналистов, в том числе Гарольд Кардозо из Daily Mail, оказались окружены восторженной толпой сторонников националистов. Кардозо и другие журналисты были в красных беретах карлистского ополчения «Рекете» и испытывали смущение от того, что их чествовали по ошибке. Майор Ламбарри отнесся к ситуации юмористически: «Меня целовали гораздо более красивые девушки, чем вас». Но Кардозо чувствовал, что Агилера, напротив, был всерьез возмущен: «Его строгий военный склад ума и его личные политические убеждения заставляли его с неодобрением смотреть, как иностранцы невольно становились частью того, что он считал поводом для сокровенно-испанского патриотического ликования, и он был несколько саркастичен и язвителен в своих комментариях»[611].

Однако в личном письме жене Агилера рассказал, как его порадовали пылкие приветствия женщин Бильбао. Он писал Магдалене:

Мы уже в Бильбао. А знаешь, кто из армейских офицеров первым вошел в город? Твой муж. Никогда меня не целовало столько женщин сразу. Это было невероятно трогательно… Я вышел на балкон Провинциального совета, толпа замолчала, и я сымпровизировал небольшую речь[612].

Ему также льстило и то, что благодаря работе с корреспондентами он стал своего рода знаменитостью. Он писал ей: «Ты удивишься, когда услышишь, что обо мне говорят по радио. Меня постоянно цитируют почти все газеты, особенно во Франции. А еще мне вчера доставили новые фотографии, и я был в кинохронике – ее видели даже в Лондоне»[613]. Он не первый раз хвастался своей растущей известностью: «У меня много фотографий, и я постараюсь отправить их вам. Я появлялся во многих иностранных газетах, а недавно они писали про меня довольно подробно»[614]. Его особенно порадовал номер еженедельника The Sphere, где на видном месте красовалась его фотография, поскольку этот журнал читали его английские друзья. Он также упоминался в материалах новостных агентств, которые перепечатывались в региональных газетах[615]. Судя по тому, какое удовольствие он получал от своего присутствия в СМИ, его рассказы об убитых им шестерых крестьянах и шофере, а также прочие байки объяснялись потребностью во внимании и были формой самоутверждения.

Агилера вошел в разрушенную Гернику с подразделениями Наваррских бригад. Впоследствии он вместе со всей франкистской пресс-службой участвовал в попытках скрыть последствия бомбардировки города. Для этого он тщательно следил за «ненадежными» журналистами, которые старались добраться до развалин, и выдворял тех, кто писал нежелательные репортажи. Кроме того, сочувствующим журналистам спускались строгие указания, как им следует писать свои статьи[616]. Именно в этом свете следует рассматривать один инцидент, поставивший его и его начальство в неловкое положение: арест Хьюберта Никербокера во время кампании в Стране Басков в апреле 1937 г. Статьи Никербокера, публиковавшиеся во всех газетах концерна Херста, были весьма полезны для дела франкистов[617]. 28 марта 1937 г. он отправил Агилере телеграмму: «Через несколько дней буду на границе в районе Ируна. Буду признателен, если вы поможете, дав указание властям облегчить мой въезд. С нетерпением жду встречи с вами»[618]. Если Агилера и вмешался, это не принесло результата.

12 апреля Никербокера остановили на границе, когда он пытался попасть из Франции в Испанию. Американский посол Клод Боуэрс расценил этот пример растущей нетерпимости к иностранным корреспондентам со стороны франкистов как свидетельство того, что «в нынешней ситуации, видимо, есть что-то, о чем генерал Франко не хочет сообщать миру»[619]. В ходе кампании по завоеванию Страны Басков, безусловно, были моменты – особенно бомбардировки самолетами люфтваффе беззащитных городов, – свидетелями которых франкистские власти не хотели видеть иностранных корреспондентов. Несмотря на то что Никербокеру запретили въезд в Испанию, он все же пробрался через границу. Его поймали, заключили в тюрьму, а затем выслали из страны. По возвращении в Лондон он писал: «Причиной моего ареста стал донос неизвестных лиц». В более поздней книге он заявлял: «Гестапо арестовало меня и бросило в камеру смертников в Сан-Себастьяне на 36 часов, но мне удалось вырваться оттуда благодаря решительным действиям моего друга и коллеги по журналистскому цеху Рэндольфа Черчилля»[620].

Если Никербокер действительно был задержан немецкими агентами, то вряд ли донос исходил от Агилеры; более вероятно, что его арест был просто частью мер безопасности, связанных с деятельностью немецкого легиона «Кондор», помогавшего войскам Франко. Возможно, он сам полагал, что попал в переделку по вине Агилеры, а возможно, и нет. Тем не менее после этого инцидента его доселе благоприятное отношение к франкистам изменилось в худшую сторону. Через несколько дней после его возвращения в Лондон его газета отправила ему телеграмму с вопросом: «Какие порядки установит мятежный генерал Франсиско Франко, если выиграет гражданскую войну?» Никербокер отомстил самым действенным образом. В ответ на этот вопрос Washington Times он опубликовал 10 мая 1937 г. статью, в которой рассказал об антисемитских, женоненавистнических и антидемократических взглядах Агилеры. В частности, там цитировалось такое его заявление: «Мы расстреляем в Мадриде 50 000 человек. Куда бы ни сбежали Асанья, [премьер-министр] Ларго Кабальеро и вся прочая шваль, мы поймаем их и убьем всех до единого, даже если для этого потребуется годами разыскивать их по