Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Более того, несмотря на все первоначальные усилия по модернизации своего поместья, не стал он и успешным землевладельцем, потеряв в итоге интерес к бизнесу и передав решение всех дел Магдалене. Он проводил большую часть времени, возясь с электрическими и механическими приспособлениями, много читая и экспериментируя с современными сельскохозяйственными методами. За исключением редких вспышек плохого настроения, он относился к домашней прислуге и работникам поместья с вниманием и щедростью. Они с Магдаленой подолгу жили вдали от Санчириконеса, особенно зимой, деля время между Андалусией, Мадридом и Страной Басков. Он редко вскрывал полученные письма; вместо этого он копил их, а затем сжигал все разом[641].

Гонсало довольно часто ездил навестить друзей в Лондон. Он писал статьи на научные темы, особенно об атомной физике, для местной саламанкской газеты La Gaceta Regional. Выбор именно ее во многом объяснялся дружбой с ее редактором Франсиско Браво, одним из основателей Фаланги[642]. Итогом его интереса к науке стала книга об атоме. Его сборник «Письма племяннику», написанный в конце 1940-х и начале 1950-х гг., представлял из себя высоколобую, но плохо структурированную комбинацию туманных мемуаров, исторических зарисовок и философских размышлений. Поражает диапазон его источников: от ватиканской газеты L’Osservatore Romano до отчетов Американской психиатрической ассоциации, от греческих мифов до Лейбница[643].

Местами пропитанная жалостью к себе, книга полна указаний на то, как трудно ему было пережить уход из армии. Первый абзац содержит горькое признание, что вся его жизнь прошла в одиноких размышлениях и что он всегда был окружен недоверием. По-королевски говоря о себе «мы», он объяснял это «нашим несчастьем обычно знать больше, чем хор, в котором мы оказывались, и привычкой не скрывать отвращения или презрения, вызываемого у нас недооформившимися мнениями дерзких и сумасшедших». Если верить ему, его вечно обвиняли в склонности к мятежу и неумении приспосабливаться. Но он считал это неизбежным, поскольку чувствовал, что его окружают «лицемерие, ложь, зависть и обман». Обстановка, сложившаяся после войны, вызывала у него отвращение; он полагал, что на смену однозначным моральным установкам военных лет пришли компромиссы и выхолащивание «твердых принципов». О своем уходе из армии в 1931 г. и о своей службе в годы войны он писал: «Всю свою жизнь я старался свободно служить отечеству, не имея каких-либо скрытых мотивов и не ища для себя выгод. Несколько раз, противостоя господствующим тенденциям и несправедливости, я сталкивался с серьезным ущербом, как и с грустью из-за того, что не достиг многого»[644].

В книге более подробно проговорены те идеи, которыми он потчевал иностранных корреспондентов, находившихся под его опекой во время гражданской войны. Он не жалел высокоученых отсылок к Аристотелю, Цицерону, отцам Церкви и множеству средневековых философов, а также Кальвину, Галилею, Спинозе и Декарту. Их цитаты перемежались с весьма странными заявлениями, такими как «Под политической гигиеной я подразумеваю то, что англичане называют мудростью» или «Слово "революция" имеет, по сути, сатанинское значение, поскольку первым революционером был Люцифер»[645]. Он особенно гордился своими познаниями в английской литературе, философии и истории, много раз ссылаясь на Шекспира, Марло, Юма, Адама Смита, Гиббона, Бокля, Дарвина, Джона Стюарта Милля, Бентама и Джорджа Бернарда Шоу. Он сравнивал испанскую инквизицию с советским коммунизмом, проводя параллели между Священной канцелярией и ОГПУ. Это не означало, что его взгляды на коммунизм смягчились, коммунизм оставался для него «черной тучей с востока» и «огромной злокачественной опухолью». Проблема скорее заключалась в элементах коммунизма в раннем христианстве[646].

Обсуждая относительные достоинства различных рас, он писал о «явном превосходстве» белого человека. Когда он излагал свои расистские идеи Уитакеру и его коллегам, он делил человечество на «нордическо-европейские расы» и «афроазиатские массы», отмечая, что «централистское государство, как и следует из самого его названия, лучше всего подходит для управления судьбами низших масс»: «В Африке, с учетом нервной организации, свойственной черной расе, у которой возбуждение приобретает более или менее эпилептические формы, достаточно мерного ритма тамбурина или барабана, чтобы вызвать мистические формы экстаза; и поскольку черные – люди примитивные, их мистицизм вырождается в сексуальную похотливость»[647].

Все это показывает, что в книге нашла выражение его одержимость сексом, которая была заметна и в его письмах к Инес Луне. В них часто упоминались поцелуи и интенсивные ласки, о чем было не принято в открытую говорить в том социальном кругу, к которому принадлежала эта пара[648]. Агилеру особенно интересовали примеры «сексуальных отклонений людей, склонных к священству», как доказательство того, что «христианство всегда привлекало женщин и евнухов». Он, в частности, связывал религиозный мистицизм с сексуальными отклонениями, которые можно найти у «девственниц с менструальными нарушениями» и тех, кого он называл «полуевнухами» (euconoides). Женоненавистничество тут проявлялось во всем. Он заявлял, что, если женщина достигла 30 лет, но все еще остается девственницей, она становится «обиженной старой девой, которой, для спокойствия всех остальных, лучше находиться за стенами монастыря». Повторяя то, что он говорил Уитакеру о праве мужчины убить свою жену, он писал: «Супружеская измена – это преступление, и немедленное наказание за него смертью от руки оскорбленного мужа всегда воспринималось как норма естественного права во всех обществах до появления симптомов упадка цивилизации». Он также выступал в защиту пояса целомудрия как необходимого ограничителя женской распущенности, на которую он возлагал ответственность за вырождение расы в форме распространения рака, сексуальных извращений, психической нестабильности и ненормальной пигментации кожи[649].

Он постоянно возвращался к теме антиклерикализма: «В Испании и других христианских странах, где религиозные ордена имели фактическую монополию на образование, чем больше они контролировали образование, тем глубже становился материальный и этический упадок и тем больше проявлялась тенденция к коррупции»[650]. В этой связи он был вполне доволен, когда за критику католической церкви один его друг назвал его «еще большим сумасшедшим, чем Дон Кихот»[651]. Он даже был близок к оправданию антиклерикальных зверств, совершенных левыми во время гражданской войны: «Что касается безголового множества, которое действует, основываясь исключительно на своих инстинктах, то, как только социальные ограничения ослабевают и на улицах воцаряется бунт, его неизбежная логика ведет к сжиганию церквей и убийству священников». Все это было для него частью острой полемики с франкистским прославлением испанской истории. В своем безжалостном описании столь дорогого франкистам «золотого века испанской истории» он называл королеву Изабеллу и святую Терезу Авильскую «мужиками в юбке» (marimachas). Даже если бы публикации этого текста не мешала его бессвязность, невозможно представить, чтобы его пропустила франкистская цензура[652].

Гонсало стал своего рода достопримечательностью Саламанки. Он был верным членом местной тертулии[653] врачей