Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

Луго, где у них родилась дочь Марианела. У младшего сына, Агустина де Агилеры Альвареса, также были сложные отношения с отцом. К ярости Гонсало, в 1951 г., когда ему было 25 лет, Агустин сбежал с восемнадцатилетней Марией Анхелес Нуньес Испа, а затем женился на ней. Он стал фермером в Махарромаке неподалеку от Хереса и жил там со своей женой, двумя дочерями и маленьким сыном[662]. Прекрасно зная вспыльчивость своего отца и несмотря на то, какие неудобства это сулило их семьям, оба сына согласились на просьбу матери и проводили как можно больше времени в Санчириконесе, присматривая за отцом. Возможно, их появление там вызвало у Гонсало приступ ревности: они были очень привязаны к матери, которая, как он считал, больше его не любила[663].

Спустя год ситуация не улучшилась. Магдалена и сыновья были вынуждены задуматься о признании Гонсало недееспособным и помещении его в психиатрическую лечебницу. Они колебались, так как боялись скандала и испытывали ужас при мысли, что увидят, как главу семьи объявят невменяемым. Узнав, что происходит, Агилера пришел в ярость, и его приступы гнева стали еще более тревожными. Наконец они обратились к адвокату в Саламанке. Поскольку из-за проблем с бронхами Гонсало теперь редко посещал собрания в кафе на Пласа-Майор, несложно было найти предлог для визита двух его друзей-врачей, чтобы поставить ему диагноз. Психиатр Хосе Фермин Прието Агирре и сопровождавший его врач Эмилио Фирмата Симиано пришли к выводу, что Гонсало страдает паранойей. С ним стало настолько сложно иметь дело, что его сыновья изменили планировку дома и выделили ему отдельные апартаменты с телевизором и книгами. Они спрятали все многочисленные ружья и ножи, которые имелись у него как у заядлого охотника. Он считал, что его семья похитила его и заточила в тюрьму. В начале августа 1964 г. он даже написал по этому поводу письмо в судебную палату Саламанки. У него случались дикие приступы ярости, когда он выкрикивал угрозы и оскорбления из окон своих уединенных апартаментов. Время от времени он все же находил оружие: в середине августа его сыновья отобрали у него выкидной нож. Однако разбирательство по вопросу помещения его в лечебницу шло медленно и мучительно.

Гонсало окончательно сошел с ума раньше, чем оно завершилось. После обеда, в четыре часа душного дня пятницы 28 августа 1964 г. его младший сын Агустин вошел в комнату графа, чтобы взять какие-то бумаги. Отец пожаловался на то, что у него болят ноги, так что Агустин встал на колени и начал их массировать. Странным образом, словно вспомнив свои рассуждения о том, как следует обращаться с чистильщиками сапог, дон Гонсало начал осыпать сына оскорблениями. Потом он вытащил давно припрятанный старый револьвер, память о его службе в Африке, и без предупреждения выстрелил в Агустина. Тяжело раненный в грудь, Агустин повернулся и, шатаясь, вышел из комнаты. Его брат Гонсало, услышав выстрел, вбежал в комнату, и граф и ему выстрелил в грудь и в руку. Перешагнув через труп своего старшего сына, он отправился на поиски Агустина, чтобы прикончить его. Он нашел его уже мертвым у двери кухни. Затем он спокойно перезарядил свой револьвер. Магдалена, которой на тот момент было 72 года, вышла из своей комнаты. Она увидела, что ее муж пристально смотрит на нее, перезаряжая пистолет над телом сына, и, когда он пошел за ней, успела запереться в другой комнате. Несколько работников поместья, которые сбежались на выстрелы, стояли парализованные от страха, пока Гонсало угрожающе размахивал своим револьвером. Им удалось вызвать Гражданскую гвардию, а Магдалена спаслась через окно. Прибывшие гвардейцы приказали Гонсало бросить оружие и выйти с поднятыми руками. Его ярость иссякла, и он послушался. Когда один из них спросил, зачем он застрелил сыновей, он спокойно ответил: «Я убил Агустина, потому что он не мой сын, а что касается Гонсало, если бы я его не убил, он бы убил меня». Уже сдавшись, он просидел у входа в дом, все еще в пижаме, более трех часов, тихо ожидая прибытия следователя из Саламанки. Его жена, обезумевшая от горя и ярости, кричала ему: «Убийца! Убийца!» Пока фермеры ее не успокоили, она умоляла гвардейцев: «Пристрелите его, он дикарь». Его арестовали и доставили в психиатрическую лечебницу Саламанки, где держали под стражей. В Саламанку его и сопровождавших его гвардейцев отвезли на машине, в которой к дому приехали репортеры местной газеты La Gaceta Regional. Журналисты, которые взяли у него интервью, рассказывали, что по дороге он дружелюбно болтал с водителем. Он говорил о разных автомобилях, которые у него когда-то были, о футболе, о правилах дорожного движения, принятых во Франции, и о плохом состоянии дорог. «Я болтаю просто для того, чтобы выбросить из головы то, что произошло», – признался он. Когда ему сказали, что его везут в психиатрическую клинику, он заметил, что психиатры обычно не в своем уме, и добавил: «Я назвал тех, кто навещал меня, деревенскими знахарями, а они на меня рассердились»[664].

В психиатрической лечебнице он развлекался тем, что громко оскорблял монахинь, которые там работали[665]. Его невестка, Консепсьон Лодейро Лопес, и внучка, Марианела де Агилера Лодейро, в тот день не пострадали, потому что уехали в Луго готовить свадьбу девушки. Жена и трое детей Агустина находились на юге Испании. Началось расследование, но Гонсало уже не предстал перед судом. Он так и остался в больнице, страдая от неизлечимой деменции на фоне глубокой депрессии. Он прекратил принимать лекарства, прописанные ему для лечения проблем с легкими, кровеносной системой и психикой, и умер от сердечно-легочной недостаточности примерно через девять месяцев после совершенного им преступления, в мае 1965 г. Его вдова Магдалена пережила его на семь лет и умерла в декабре 1972 г.[666]

Было бы ошибкой полагать, что прежние тирады Агилеры были результатом необычного психического расстройства, которое в конце концов вылилось в трагическую развязку для этой семьи. Нет сомнений, что он мало чем отличался от остальных пропагандистов режима – людей вроде Росалеса, выбранного Молой, или Пемана, выбранного Кейпо де Льяно и Франко. Один из представителей националистов говорил Уэббу Миллеру, что необходимо «убивать всех, у кого в голове засела эта "красная идея"». Другой «любезный, привлекательный, умный молодой офицер» рассказывал ему, что лично казнил 71 человека[667]. Еще меньше оснований сомневаться в том, что взгляды Агилеры были близки взглядам Молы, Франко, Кейпо де Льяно и других предводителей мятежа. Вместо того чтобы просто сделать вывод, что Агилера был сумасшедшим, полезнее попытаться понять, в какой степени его – и их – психические особенности объяснялись сочетанием сурового католического воспитания, интернализации