Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

она заметила, что, возможно, они просто пытались остановить продвижение мятежников. Мысль о том, что «красные» могли руководствоваться военной логикой, а не действовать в силу присущей им порочности, заставила его бросить на нее сердитый взгляд и резко сказать: «Ты говоришь как красная». Он составил отчет о ее неблагонадежности и начал готовить ее арест. К счастью для нее, с помощью нескольких случайно встреченных людей она смогла добраться до французской границы[631].

Английский поклонник Агилеры Питер Кемп писал после войны:

Он был для меня верным другом, бесстрашным критиком и вдохновляющим товарищем, но иногда я задаю себе вопрос, действительно ли он подходил для той работы, которая была ему поручена, – преподносить точку зрения националистов важным иностранцам. Например, он рассказал одному уважаемому английскому гостю о расстреле шестерых своих батраков – «Pour promoter les autre [в назидание другим], вы же понимаете».

Сомнения у Кемпа вызывали и «оригинальные воззрения Агилеры на основные причины гражданской войны»: «Главной причиной, если я правильно помню, было появление современной канализации. До этого отбросы общества умирали от различных полезных болезней; теперь же они выживают и, конечно, задирают нос». Другая занятная теория капитана состояла в том, что мятежные военные должны расстрелять всех чистильщиков сапог. «Мой дорогой друг, – объяснял Агилера Кемпу, – это же очевидно! Парень, который встает на колени, чтобы почистить ваши сапоги в кафе или на улице, обязательно будет коммунистом, так почему не застрелить его сразу и покончить с этим? Нет необходимости в суде – его вина вытекает из его профессии»[632]. После того, как мемуары Питера Кемпа были опубликованы, Агилера подал на него в суд из-за сюжета о расстреле батраков. По словам издателей Кемпа, тот согласился вычеркнуть эти слова, но это не имело особого смысла, поскольку тираж уже был распродан. Как бы то ни было, Агилера рассказывал эту историю и другим, в том числе и корреспонденту французского агентства Havas Жану д’Опиталю[633]. Очевидно, ему никогда не приходило в голову, что его разглагольствования заслуживали того, чтобы их напечатали.

Хотя Агилера непринужденно чувствовал себя в обществе журналистов, особенно если считал их правыми сторонниками франкистов, он никогда не забывал о своей функции пропагандиста. Когда армии мятежников захватили Астурию, марокканские регуларес и легионеры проявляли особенную жестокость[634]. Неудивительно, что Агилера старался не допустить появления фотографий солдат с зонтами или велосипедами, чтобы не создавалось впечатления, что они мародерствуют. Тем не менее он и сам иногда не гнушался мародерством, и кто-то «слышал, как он бормотал, что в этом есть что-то захватывающее и соблазнительное и что, в конце концов, это совсем не похоже на обычный грабеж». Когда в январе 1939 г. он вместе с марокканскими частями вошел в Барселону, ему удалось попасть в кабинет президента Женералитата Луиса Компаниса и присвоить его радиоприемник[635].

Агилера как-то сообщил Ланну: «Печальная обязанность нашего поколения – быть проповедниками образцового правосудия. Мы можем спасти Испанию от повторения этих ужасов, только если вобьем в головы молодежи первостепенной важности факт существования Бога на небесах и справедливости на земле». Он гордился тем, что вершил «справедливость» без суда и следствия. Он говорил Ланну: «Мы победим. Мы самые милосердные. Мы стреляем, но не пытаем». Однако вскоре он несколько смазал впечатление от этих слов, когда заметил, указывая на Чарльза Фольца, корреспондента, поднявшего вопрос о зверствах: «Есть, конечно, один аспект этого дела, который наш молодой друг точно не поймет, – существование и влияние сатанинских сил. Но вот мой друг Каид Али Гаурри, – он показал глазами на марокканца за соседним столиком, – он бы понял»[636]. Агилера проявлял поразительное благодушие. О марокканских частях он говорил так:

Мы гордимся тем, что сражаемся бок о бок с ними, и они горды тем, что сражаются вместе с нами. После Марокканской войны мы направляли военных, чтобы ими управлять, и у нас не было никаких проблем, пока Испанская республика не начала направлять туда политиков. Если бы так продолжалось, мы бы потеряли Марокко[637].

Другие наблюдатели не разделяли его взгляда на марокканских регуларес и легионеров. Эдмонд Тейлор писал: «Они приносили с собой из Африки духовную атмосферу, подобную смраду в логове дикого зверя, смраду падали и хищника»[638].

Джон Уитакер считал капитана Агилеру всего лишь выразителем тех идей, которые были широко распространены среди националистов. На самом деле именно по этой причине Луис Болин держал сотрудников пресс-службы на коротком поводке. Сэр Персиваль Филлипс из Daily Telegraph писал:

Большинство из них – молодые аристократы или дипломаты, по большей части любезные слабаки, которыми Бустаменте [псевдоним Болина] управляет железной рукой. Он звонит им в любое время дня и ночи, ругает, приказывает, но никогда не советует, и в результате этой муштры они никогда не высказывают своего мнения, даже о погоде, чтобы какой-нибудь корреспондент не телеграфировал, что «в генеральном штабе», или «в хорошо информированных кругах», или у «представителей генералиссимуса» существует такое-то мнение… Кроме того, они держат всех офицеров подальше от нас так решительно, как будто мы зачумленные[639].

Несмотря на все усилия Болина, найти тех, кто разделял взгляды Агилеры, было несложно. Теории эксцентричного миллионера капитана Игнасио Росалеса были очень похожи на то, что Тейлор, Никербокер, Уитакер и другие слышали от Агилеры.

В апреле 1939 г. Агилера вышел в отставку, все еще в чине капитана, и вернулся к своим поместьям и своим книгам. Он решил, что не хочет заново обживать разграбленный мадридский дом. Он приложил много усилий, чтобы отыскать несколько тысяч прекрасно переплетенных книг с собственноручными отметками из своей библиотеки, и ему удалось вернуть примерно треть из них. Его основным местом жительства стал Карраскаль-де-Санчириконес, где он поначалу вкладывал много сил в развитие сельского хозяйства, особенно в том, что касалось разведения крупного рогатого скота, коневодства и выращивания пшеницы. Он писал длинные и чрезвычайно нежные письма к матери, где излагал все подробности своей деятельности[640]. Но вскоре он глубоко разочаровался в политике той Испании, в которой он оказался после гражданской войны. Он был возмущен тем, что Франко не собирался реставрировать монархию и отдавал предпочтение выскочкам из Фаланги, а не аристократам, к которым больше не относились с почтением. Сам он не добился коммерческого успеха как автор книг и оказался чужим для двух своих сыновей, ни один из которых не пошел по пути, который он мог бы одобрить. Судя по всему, не пользовался он большим уважением и среди тех, кто считался высшим обществом Саламанки.