Архитекторы террора: Паранойя, теории заговора и антисемитизм во франкистской Испании - Пол Престон

аристократами только в XV в., хотя графы Альба де Йельтес и вовсе получили свой титул в 1659 г.[566] Показательно и то, как он воспринял отношения между своей сестрой Неной и своим лучшим другом, полковником Абилио Барберо Салданьей, талантливым пилотом испанских военно-воздушных сил. Ирония заключалась в том, что и отец Гонсало, который женился на женщине ниже своего положения, и сам Гонсало, который собирался жениться на Магдалене, были едины в яростном противодействии браку Нены с Абилио на основании того, что он не подходил ей по социальному статусу. Они отказались присутствовать на их бракосочетании в январе 1929 г. и сопротивлялись всем попыткам Нены и Абилио наладить отношения с семьей. В результате Гонсало в конце концов женился на Магдалене, поскольку осознал, что, если он умрет холостяком, его титул перейдет не к его сыновьям, а к детям Нены и Абилио. Соответственно, когда в мае 1930 г. у Нены и Абилио родился первый сын, Гонсало получил от короля требуемое дозволение на брак, хотя и не оформлял его до апреля 1935 г. Несмотря на то что теперь они жили с Магдаленой, Гонсало по-прежнему вел светскую жизнь холостяка[567].

Аристократические предрассудки Гонсало и его глубоко консервативный круг общения стали гарантией того, что в 1936 г. все его симпатии оказались на стороне мятежных военных. Среди его друзей были и ключевые фигуры заговора, такие как изобретатель автожира Хуан де ла Сьерва и тогдашний лондонский корреспондент газеты ABC Луис Болин. Тем не менее, в отличие от многих своих аристократических и военных приятелей, он не сыграл никакой роли в мятеже, о подготовке которого, видимо, знал. Весной 1936 г. Гонсало с нарастающим беспокойством следил за развитием событий и, услышав об убийстве Кальво Сотело 13 июля, принял отчаянное решение бежать из Мадрида. Он посадил Магдалену и двух сыновей в машину и с минимумом багажа отправился в Саламанку[568].

Его мать и сестра, а также ее муж и двое маленьких детей остались в Мадриде. В отличие от Гонсало, Абилио Барберо не покинул армию в знак протеста против военных реформ Асаньи и теперь был бригадным генералом и начальником отдела генерального штаба. Ему грозила опасность как другу Молы. Как и следовало ожидать, его арестовали; он и его семья претерпели во время войны ужасные лишения. Несмотря на презрение, с которым Мэри Ада Манро относилась к Нене и Абилио, она не бросала их все годы конфликта. Сообщения о страданиях его матери, сестры и племянников в Мадриде, естественно, заставили его ненавидеть республиканцев еще сильнее[569].

Агилера перебрался в заброшенный и полуразрушенный дом в Карраскаль-де-Санчириконесе; там, услышав о начале войны, он, несмотря на тяжелый грипп, вышел из отставки и добровольно вступил в ряды сил националистов, надеясь стать офицером кавалерии. К его удивлению, несмотря на нехватку офицеров, военные власти Саламанки встретили его без воодушевления. Тогда он отправился в Бургос, где поздно вечером 24 июля его принял командующий Армией Севера генерал Мола, которого он знал как по службе в Марокко, так и через своего зятя Абилио. Мола понял, что лингвистические навыки Гонсало будут полезными для пропагандистской машины повстанцев. В итоге тот был неофициально прикомандирован к генеральному штабу Молы в составе Управления прессы и пропаганды, которым руководил Хуан Пухоль Мартинес. Пухоль был редактором мадридской ежедневной газеты Informaciones, которая принадлежала Хуану Марчу. Агилере было поручено отслеживать передвижения иностранных корреспондентов и контролировать их публикации; иногда он был для них гидом, а иногда – цензором[570].

Одним из первых его заданий стало сопровождение группы репортеров из Бургоса в Саламанку для интервью с Мигелем де Унамуно. Это были Андре Сальмон из Le Petit Parisien, Хьюберт Никербокер из International News Service и Гарольд Кардозо из Daily Mail. Военные власти дали разрешение, поскольку полагали, что такое интервью станет настоящей пропагандистской удачей – Унамуно в то время был яростным критиком Республики. Три журналиста были тщательно отобраны как симпатизирующие делу мятежников. Агилера несколько забеспокоился, когда Унамуно заявил, что всегда выступает против победителей, кем бы они ни были. Однако в целом он был в восторге от интервью, поскольку Унамуно описывал действия мятежников как «борьбу цивилизации с варварством». В полночь Агилера пригласил журналистскую троицу на ужин в саламанкский Grand Hotel. За столом он не смог скрыть отвращения, которое он испытывал к Унамуно из-за его роли в падении диктатора Мигеля Примо де Риверы и короля Альфонсо XIII[571].

Получив назначение в штаб Молы, он обосновался в одном из отелей в Бургосе. После первого задания он с энтузиазмом ежедневно отправлялся на юг, в горы Сьерра-де-Гвадаррама, где участвовал в боях за перевал Альто-дель-Леон между городками Гвадаррама и Сан-Рафаэль[572]. Вскоре он начал сопровождать иностранных журналистов для освещения наступления Северной армии вглубь Страны Басков. Это предполагало бесконечные передвижения по всей северной зоне боевых действий: иногда ему приходилось ночевать в Бургосе, а иногда – в Вальядолиде. Восторг от новой деятельности омрачался мыслями о том, что его дом в Мадриде мог быть разграблен, страхом за безопасность матери и тем, что он скучал без Магдалены[573].

Всю гражданскую войну он писал своей жене так часто, как только мог. Примечательно, что после многих лет дурного с ней обращения – и несмотря на то, что он в конечном итоге попытается ее убить, – каждое из 24 сохранившихся писем к ней полно глубокой нежности. Эти письма напоминают его письма к Инес четвертьвековой давности: они начинаются со слов «Моя любимая жена», или «Моя самая красивая жена», или «Моя возлюбленная Минона» (ласковое прозвище, придуманное им для нее). В конце он пишет либо «Прощай, любовь всей моей жизни, ты знаешь, как сильно я тебя люблю», либо «Ты знаешь, как сильно твой муж тебя любит», либо «Ты знаешь, что я всегда думаю о тебе и жажду увидеть тебя»[574].

По словам Сефтона Делмера из Daily Express, он «говорил по-английски лучше всех офицеров в штабе Молы». Его английский был настолько хорош, что, по словам Гарольда Кардозо из Daily Mail, его можно было легко принять за англичанина[575]. Это было неудивительно, учитывая, что его мать была англичанкой, а сам он получил образование в Англии, где, кстати, приобрел и глубокое знание латыни. Однажды его превосходный английский спас американского корреспондента Уэбба Миллера от казни. Франкистские власти перехватили телеграмму из United Press, где Миллер возглавлял отдел европейских новостей, в которой его просили разобраться в слухах о заговоре с целью убийства Молы. Франкисты решили, что Миллер сам замешан в этом заговоре, и его арестовали. Когда его уже