Римская Британия - Евгений Викторович Старшов

позже; интересно, что он был третьим по старшинству в легионе, следовательно, легат и трибун, в котором Н. Филдс видит Агриколу, на месте отсутствовали). По крайней мере, такова реконструкция событий, и она кажется весьма убедительной. Так или иначе, в Лондиниуме, к которому уже приближался несметный враг, наместник со своим небольшим конным отрядом мог оказаться в ловушке, посему он оставил город, вполне по-кутузовски рассуждая, что с его потерей не потеряна Британия, зато собираемая им армия будет сохранена для будущих действий и не скована вражеской инициативой. Вопрос, насколько Лондиниум был укреплен и готов к обороне, дискутируется давно, рьяно и безрезультатно. Н.С. Широкова описывает его как широко раскинувшийся торговый город без стен. Так же считает Н. Филдс, полагая, что, подобно Камулодунуму, во время восстания город не был укреплен. Это с одной стороны. С другой – логично предположить, что, если наместник планировал его удерживать, город все же был защищен. Р. Коллингвуд предполагает, что хорошо укрепленным местом в Лондиниуме мог быть огромный продовольственный склад: он считает наличие в нем определенного гарнизона, ограждения из вкопанных кольев и траншей. Самый главный момент – рассчитывая сделать город базой для сбора войск, наместник имел бы превосходную возможность получать подкрепления с континента по Темзе. Так или иначе, город был фактически сдан. В Лондоне археологи также нашли пепельный «горизонт Боудикки», как и в Камулодунуме. При этом потеря Лондиниума повлекла за собой и потерю Веруланиума, к тому времени уже вполне романизованного муниципия, также практически неукрепленного. Считается, что на Веруламиум ее орда выступила, преодолев Темзу у нынешнего Вестминстерского моста. Излишне говорить, что и там нашли «горизонт Боудикки», но он несколько отличен от двух других – в частности, в нем не обнаружены зерно, монеты и т. д., что позволяет предполагать, что у жителей города было какое-то время на то, чтоб припрятать самое ценное и необходимое, что, однако, не спасло их самих от бойни.

Насколько тяжело далась римлянам потеря двух городов, читаем у Тацита: «Светоний, с поразительной стойкостью пробившийся среди врагов, достиг Лондиния, города, хотя и не именовавшегося колонией, но весьма людного вследствие обилия в нем купцов и товаров. Здесь, размышляя над тем, не избрать ли его опорою для ведения дальнейших военных действий, он, учтя малочисленность своего войска и пример Петилия, которому дорого обошлась его опрометчивость, решает пожертвовать этим городом ради спасения всего остального. Ни мольбы, ни слезы взывавших к нему о помощи горожан не поколебали его решимости, и он подал сигнал к выступлению, взяв с собою в поход пожелавших ему сопутствовать; те, кого удержали от этого пол или преклонный возраст или привлекательность этого места, были истреблены врагами. Такая же участь постигла и муниципий Веруламий, так как варвары, обрадованные возможностью грабежа и не расположенные к бранным трудам, обходя стороною крепости и гарнизоны, накидывались на то, что сулило особенно богатую добычу и недостаточно охранялось защитниками. Известно, что в упомянутых мною местах погибло до семидесяти тысяч римских граждан и союзников[75]. Ведь восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя» («Анналы», XIV, 33).

Дион Кассий рисует все происходившее еще более черными красками: «Не было такого надругательства, которому бы не подвергли бритты захваченных в плен. Они творили самые бесчеловечные и ужаснейшие зверства: благороднейших и красивейших женщин вешали обнаженными, отрезали у них груди и пришивали к их устам так, чтобы казалось, будто они поедают их; потом насаживали тела своих жертв на острые колья, пронзавшие их насквозь по всей длине. Все эти [бесчинства] сопровождали они жертвоприношениями, трапезами и распутством в различных святилищах своих богов, более же всего – в священной роще Андаты. Так именуют они богиню победы, которой поклоняются с наибольшим усердием» («Римская история», LXII, 7 [1–3]). Это свидетельство дает, возможно, право видеть в бриттском восстании не просто грабеж и месть, но и своего рода «священную войну» против захватчиков, которую вполне могли возглавить некоторые уцелевшие друиды, коль скоро расправа с римлянами принимала вид кровавого священнодейства.

Правда, на это страшное свидетельство есть разные интересные точки зрения. Обвинения Диона в его фабрикации все же беспочвенны, и это рассмотрению подлежать не будет. Некоторые ученые (Н. Филдс, например), отмечая кровавое живописание им зверств над женщинами, полагают, что он умолчал о пытках мужчин, потому что ориентировался как раз на мужскую аудиторию – не в том смысле, что он «пожалел», но, напротив, считая, что мужчинам тогдашнего общества гораздо интереснее будет читать об издевательствах над женщинами. Это не какой-то садизм Филдса или Кассия – пусть читатель вспомнит, какое это было время и нравы, – один кровавый римский цирк чего стоит. Опять же интересна гипотеза, выдвигаемая Н.С. Широковой, представляющей это не как бессмысленное зверство или «священную войну», а как своеобразный ритуал, свершаемый для бриттской богини войны Андрасты: «М. Грин обращает внимание на то, что Дион Кассий ничего не рассказывает о том, что происходило с пленниками-мужчинами. По ее мнению, это означало, что женщины были отобраны как подходящие жертвы, которые женщина – военный лидер приносила женскому божеству. Изуверская жестокость, сопровождавшая убийство пленниц, представляла собой специфический кровавый ритуал, посвященный свирепой богине битвы… Существовала тесная связь между Боудиккой и Андрастой: в каком-то смысле они, кажется, представляли две грани одной и той же личности, одна из которых пребывала в мире сверхъестественного, а другая выступала как земной военный лидер» – более того, утверждается даже, что Боудикка считалась земным воплощением Андрасты, точно так же, как хитрая дипломатка царица Картимандуя – другой бриттской богини-правительницы, Бригантии».

Оба наших рассказчика, Тацит и Дион, имеют разные версии, приведшие Паулина к решающему столкновению с Боудиккой. Кассий представляет это как своего рода вынужденную меру: «Тем временем Паулин, к счастью, уже покорил Мону и, узнав о несчастье в Британии, тотчас же отплыл туда с Моны. Он, однако, не хотел немедленно вступить в бой с варварами, опасаясь их многочисленности и неистовства, но предпочитал отложить битву до более подходящего момента. Но когда Паулин, неотступно теснимый варварами, стал ощущать нехватку хлеба, то вопреки собственному замыслу он вынужден был вступить с ними в сражение» («Римская история», LXII, 8 (1). Тацит излагает дело иначе – как венец кутузовской политики пропретора: «Светоний перестал выжидать и решился дать сражение неприятелю лишь после того, как в его распоряжении оказались четырнадцатый легион с вексиллариями двадцатого и подразделения