Полководец князь Воротынский - Владимир Георгиевич Нестеренко

на хижину перескакивая, устрашая невиданной атакой огненной войско и люд дворовой да пришлый. Не успели опомниться люди, сообразить, какая беда нагрянула на их головы, как взвились вихри необычайные, словно дули нечистые силы, раздувая круговорот пламени. Будто оставил Господь души московитов без своей милости, отдав на поругание темным силам за грехи их тяжкие. Какие же грехи, Господи? Крестьяне сюда сбежались, от сохи, от пашни, люд работный мастеровой, что кусок хлеба старается своими руками добыть. Сколько ремесел изучил: по дереву мастера и по железу, по гончарному делу и по ткацкому, по оружейному и по швейному; добытчик он хлеба, овощей, меда, воска, дегтя; сети вязать да столы полнить рыбой всякой мастер; храмы православные рубить – не сыскать лучших, без молитвы к Господу не садится за трапезу. За веру православную стоит, что и за отчизну – животами своими. Благочестивый тут люд, натерпевшийся за многие века от басурманской пяты, и теперь сбежался в стольный град от его бича да аркана. В чем согрешил люд русский? Не за грехи ли государевы и опричнины, за побитие многих жителей деревень и градов, за пожоги своего кровного, годами нажитого? Так нет Иоанна в стольном граде, бежал в пустыни северные, настигни его, Господи, пусть ответ пред тобой держит вместе со своей опричною! Но не внемлет огненная стихия причитаниям несчастных. В считанные минуты сделалось на улицах нестерпимо жарко и тесно. К тем, кто был ходячий меж теснин уличных, прибавились те, что сидели в домах и хижинах, бежать бросились от бушующего моря огня. Скучились стадом людским, запрудили улицы. Клубы дыма застилали улицы, не продохнешь. Вихри крутили их, вознося к небесам, вздувая жар.

А куда бежать? В сторону поля, где кончаются посады? Там выскочить еще можно из огня, но смельчаки тут же падали сраженные стрелами татарскими. Вот оно стоит в поле грозное своей дикой силой, сидящее на косматых выносливых лошадях, едва сдерживаемые наездниками. Вглубь города кинулись толпы, где еще спастись можно, к реке прижимаются, в воду прыгают. Кишит она людьми, топят друг друга, тонут. Но и тут от огня не спасешься, над рекой жар от пылающих деревянных громад. Бегут люди в панике во все стороны, от жара и угара наземь валятся. Лошади, что под седлами у воинов, пошли неудержимым наметом по Варламовской да по Якимовской и другим улицам, топча копытами несчастных. Но и сами всадники, и кони, огнем охваченные, падали наземь замертво. Дикая паника вмиг охватила толпы, тысячеголосый рев людской и скота, ржание лошадей перемешались с треском пылающих домов, никто никому не подчинялся, все бежали к северным воротам, давили друг друга, устилая трупами улицы в три ряда. К Китай-городу, к Кремлю ринулись, чтобы за их стенами спастись. Но и через стены Китай-города перескочил огненный вал, где главный воевода укрылся в своем каменном погребе. Бушующее пламя и угар удушило его, так же как и боярина Михаила Воронова, толпу купцов английских и других гостей-иноземцев.

В Кремль же никого не пускали, завалив ворота, где укрылся в церкви Успения Богоматери митрополит Кирилл со святынею и казной. Воспылал арбатский дворец царский. Бежал с Неглинной с малой частью опричного войска князь Василий Темкин. Только стоял на Таганском лугу, отодвинувшись от страшного огня Воротынский со своим полком, отражая слабые набеги конницы. Вскоре и они прекратились, ибо всех – и врагов, и защитников устрашил адский огонь: в три часа не стало Москвы! Кремль утонул в дыму, чаде, огне: выгорел двор государя. По свидетельству скупых на слова, но точных и емких по смыслу летописей сказано: «В Гранатовой, Проходной, Набережной и иных палатах прутье железное, толстое, что кладено крепости для, на связки, перегорело и переломалося от жару». Взорвались пороховые погреба и вырвало две стены городские: «У Кремля и пониже Фроловского мосту против Троицы, а другую в Китае против Земского двора».

Князь Михаил Воротынский, как и его второй воевода князь Петр Иванович Татев, а с ними воины с содроганием взирали на бушующую огненную стихию и ничем помочь не могли. С покрасневшими лицами иные изумленные ужасом, другие с диким удивлением творящегося с воспаленными глазами смотрели в оцепенении страха и жути, третьи неистово молились во спасение погибающих душ, четвертые, зачарованные необычайным смертоносным зрелищем, не могли двинуть членами, пятые беззвучно плакали со скупыми мужскими слезами, скатывающимися по щекам в бороды. Слов не находилось, огненный смерч парализовал их волю, но где-то в самой глубине души уже сознавалась непоправимая трагедия, гнездилась боль за погибающих православных и громоздилась лютая ненависть к врагу. Но эта ненависть поначалу ничем не выражалась, напротив, подавленные невиданным доселе поражением, они готовы были броситься в спасительное бегство от близкого пылающего посада. У многих в столице жили родственники, у воевод семьи.

К несчастью, Михаил Иванович не знал, где находится дочь Аграфена, сыновья же с княгиней Марьей давно отбыли в свой удел. До поздней ночи ждал возврашения своего вершника князь, не дождался. Михаил Иванович нервничал и терялся в догадках: нашел ли он дочь, передал отцовский наказ, успела ли она его выполнить? Аз есть же при ней дядьки, уж позаботятся о беспечной.

Долго думать о дочери он не мог, наваливались вопросы полкового устройства, обороны, кормления, дозора и отдыха воинов, чтобы не растерять свои телесные силы, так нужные в рукопашных схватках с врагом. Но решались эти вопросы, и отец снова думал о безопасности дочери. Забеспокоился крепко, когда пожар перекинулся в Китай-город и окутал столбами дыма Кремль. Отягченный всеобщим бедствием, обязанный отвечать за свое войско, он целиком был подчинен заботами о нем, о его стойкости. От мужества и собранности первого воеводы в эти жуткие часы многое зависело: сохранится ли полк как боевая единица, не разрастется ли паника, а за ней бессмысленное бегство и гибель. Как самый старший по званию и возрасту, видавший множество смертей, перенесший сам суровые дни и даже годы жизни в двух опалах, воевода не мог пасть духом. Попросту не имел такого права. Он был тут надежда и опора каждого своего подчиненного. И он нашел в себе достаточно мужества, чтобы приказать отодвинуться полку в поле, принять удар врага и стоять на смерть, если он последует после столь фантастического уничтожения Москвы, потрясшего умы и души оставшихся в живых.

Никто из татар больше не помышлял драться. Сам царь Крыма, любуясь на дело рук своих с высоты холма Воробьевых гор, вдруг устрашился огня и пепла на огромном пространстве, не посмел грабить в