Тайное книжное общество - Маделин Мартин

мебелью, обтянутой бархатом. Высокие стены, драпированные шелком, украшены произведениями искусства. Я знаю каждый квадратный дюйм этой роскошной клетки, из которой меня выпускают только для того, чтобы я изредка появлялась в обществе или – когда муж дома, – составляла ему компанию, которой Эдгар так отчаянно жаждет.

В обмен на мою уступчивость он дарит мне книги, желая смягчить мое недовольство. Ничто не может исправить несправедливость этого заточения. Но признаюсь: общество книг, по которым я так тосковала прежде, принесло мне некоторое успокоение.

Несмотря на благосклонность Эдгара, я всего лишь игрушка, которую достают, с которой играют, а потом снова убирают.

Но я злопамятная и мстительная кукла, в чьей голове бродят мысли о том, как досадить леди Мэддлсон.

Да, я заперта в своей комнате, но слуги вольны заходить ко мне. И готовы за горстку монет выполнить любые поручения. А служанка, с которой я не расстаюсь со второго брака, беззаветно предана мне. Ей потребовалось две недели, чтобы узнать грязную тайну, способную низвергнуть леди Мэддлсон с пьедестала, на который та себя водрузила.

Речь о внебрачном ребенке, плоде ее страстного свидания с лакеем, сыне, живущем теперь в деревне под Лондоном. Между тем, лорд и леди Мэддлсон остаются бездетными.

У леди Мэддлсон есть богатство, власть и влияние. Но она всегда желала любви и счастья. А ни того, ни другого у нее нет. Возможно, именно поэтому она так старается навредить мне – из одной зависти к любой, даже ничтожно маленькой радости, что я могу испытать. Даже к толике любви.

Теперь у меня в руках мощное оружие – знание. Мне известно о ее маленьком сыне. Только я не уверена, что воспользуюсь эти оружием. Потому что, в отличие от леди Мэддлсон, не могу впутывать в наш конфликт невинного ребенка. Я слишком хорошо знаю, какие страдания могут обрушиться на дитя из-за греха его матери.

И вот я томлюсь в своей прекрасной тюрьме и размышляю, как лучше всего отомстить. И сколько еще дней я выдержу это заточение.

Глава тридцать пятая

Леди Лавиния Кавендиш

Свет и удовлетворенность наполняли кузов экипажа Лавинии, пока он трясся по проселочным дорогам, а потом с грохотом покатился по мощеным улицам Лондона. В голове Лавинии завертелось новое стихотворение; слова начали слагаться в строфы, как лепестки распускающегося цветка.

Воодушевление, которое ей принесли приобретенные навыки самозащиты шляпными булавками, заинтригованность ядовитыми растениями из аптекарского огорода графини и радость от любящих объятий подруг – все эти опыты разыгрались в ее воображении подобно солнечным бликам, пляшущим на водной поверхности.

Хотя Лавиния провела вне дома всего одну ночь, от графини она уехала совсем другой, изменившейся женщиной. А, судя по тому, как открыто, не таясь, поглаживала рукой свой живот Роза, и какой уверенной сделалась поступь Элеоноры, Лавиния была не единственной, кто претерпел такую трансформацию. Каждая из женщин преисполнилась некоей силой. Даже графиней, похоже, овладело новое, ранее неведомое ей чувство покоя.

Экипаж остановился около городского особняка Лавинии, и, ступив на каменную дорожку, она помчалась в дом, боясь позабыть первые строки своего стихотворения. Она повторяла их снова и снова – только бы они врезались в память. А остальные строчки уже сами прицеплялись к первым, сплетаясь в строфы.

В погибельных тенях паслена…

Путь к лестнице вдруг преградила Ада, камеристка Лавинии и ее сестры – женщина с вечно кислым лицом и склонностью оповещать о любом их проступке папеньку. Она словно поджидала в засаде возвращения Лавинии.

И теперь удовлетворенно ухмыльнулась:

– Лорд Эверсвилл просит вас пройти в его кабинет.

Обойдя служанку, девушка начала подниматься по лестнице. А пальцам до боли хотелось сжать ручку, душа жаждала услышать скрип пера по бумаге, выплеснуть свои эмоции на белый лист.

В погибельных тенях паслена…

Камеристка вторично встала у нее на пути:

– Он повелел мне привести вас к нему незамедлительно после прибытия.

Лавиния в обиде отпрянула:

– Обожди немного, Ада, пожалуйста.

– Он велел незамедлительно, – не сдвинулась с места служанка. – Я не желаю быть уволенной из-за того, что вы не повинуетесь повелениям батюшки.

– Тебя никогда не уволят. А иначе кто будет выдавать наши тайны? – зло парировала Лавиния. И, резко развернувшись, пошагала вниз по лестнице к отцу. Приглашение в кабинет папеньки не сулило ничего хорошего.

В погибельных тенях паслена…

Толкнув дверь и зайдя в кабинет, Лавиния застала отца сидевшим за письменным столом: пальцы рук переплелись, взгляд был потуплен на ковер. Но стоило дочери войти, как он метнулся к ней, выражение лица стало предельно суровым. Рядом с лордом Эверсиллом стояла ее маменька с покрасневшими глазами. Именно в тот момент Лавиния осознала, что у локтя отца лежала невысокая стопка книг.

Нет, не книг.

Тетрадей.

С ее стихами.

Три тонкие тетрадки, незащищенные, рисковавшие в любой мог быть открытыми и обнажить ее душу.

У Лавинии засосало под ложечкой. Ее бросило в жар, сменившийся холодной оторопью. К горлу подступила желчь с привкусом страха.

– Пожалуйста, не… – заговорила она.

– Сядь, – выпалил приказ папенька.

Его лоб наморщила складка. Эта складка, чуть ниже линии волос, впервые появилась на его лбу, когда Лавинии попыталась уклониться от выезда на бал, озвучив свое намерение не выходить замуж и провести жизнь в их загородном поместье за чтением книг. Эта морщина на лбу отца углубилась, когда она отвергла единственное предложение руки и сердца, которое ей было сделано. И запечатлелась навечно в ту ночь, когда она ударила своего брата, как настоящая боксерша.

С той поры папеньке больше не нужно было морщить лоб, чтобы появилась эта складка.

Лавиния отпустила дверь, и та с грохотом захлопнулась за ней. Подойдя к деревянному стулу перед отцовским столом, она послушно опустилась на него.

– Что все это значит? – Лицо папеньки залила краска.

– Это мои тетради, – пролепетала Лавиния.

– Я знаю, что это твои тетради, – рыкнул папенька. – Я прочитал их.

Сердце Лавинии заколотилось, перед глазами поплыли пятна.

– Это стихи. Поэзия.

– Поэзия? – Густые брови папеньки приподнялись, еще сильней наморщив его лоб. – Поэзия? – повторил он, выкрикнув это слово так громко, что дочь вздрогнула.

Схватив верхнюю тетрадь, лорд Эверсвилл раскрыл ее на странице посередине.

– Эмоции бушуют во мне, словно сильный пожар, и иногда мне хочется, чтобы они выжгли меня изнутри. – Отцовский голос прозвучал резко и жестко, как будто эти слова были непристойными ругательствами, которые даже произносить было стыдно. Облизав большой палец, лорд пролистал несколько страниц и зачитал