Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

– Ложись первым спать, – пробубнил Макс, рассматривая свою ногу. – Я ни в одном глазу.

За костром надо было следить, он это понимал.

– Как нога?

– Гангрены пока не вижу. – Ох этот медицинский юмор! – Пойду прерву реабсорбцию[3], а ты ложись дрыхни. Надоест – разбужу.

Я растянулся на теплой земле, подложив под голову сумку, и закрыл глаза. Я слышал, как Макс возится, вставая, опираясь на свою палку, как бредет, продираясь сквозь сухие ветки. А потом я уснул.

Глава III

Проснулся я чудом. Просто чудом, по-другому не назовешь. Скорее всего, меня разбудил треск горящих деревьев, или огонь смилостивился и обжег меня раньше, чем я надышался угарным газом. Все вокруг было в дыму. Проблески пламени гуляли тут и там, наверху и по сторонам, они вспыхивали оранжевыми лисьими хвостами, чтобы тут же пропасть и возникнуть в другом месте. Дым забивался в глотку, глаза слезились.

Я закрыл рукой лицо, крикнул Макса, но никто не отозвался. Тогда я зашарил у костра рядом с собой, там, где он сидел, но нашел только полулитровую бутылку из-под кваса. Остатки воды я выплеснул себе на майку, обмотал лицо, встал на четвереньки и пополз, щупая землю. Макс, похоже, уснул. Он должен быть где-то здесь. Если я проснулся и еще не угорел, значит, и он жив, надо только найти его и вытащить отсюда… Под руки попадались горячая земля, шипы боярышника, панцири виноградных улиток и огонь. Огонь был везде – казалось, я сижу в гигантской печке и тщетно ищу выход.

– Макс!

Тишина. Я загребал землю руками, раз угодил прямо в кострище и здорово обжегся. Я обскакал на четвереньках всю поляну и мог поклясться, что Макса нигде не было. Ушел? Нет. Я просто плохо искал. Дым забивался под мокрую майку на лице. Глаза разъедало так, что я их и не открывал – все равно ничего не видно. Еще один круг почета по здоровенной в огне поляне метра два на три – пусто.

В конце концов я не выдержал, встал и побежал. С разбегу влетел в тесно стоящие, буквально прижатые друг к другу сухие стволы. И до меня дошло: я в ловушке! Ту единственную тропинку, по которой можно было выйти из густого полусухого леса, мне в дыму не найти. Мне просто не выбраться из клетки горящих сухих деревьев.

Перед глазами поплыли языки пламени, я схватился за дерево, чтобы удержаться на ногах. Голова кружилась, и в виски стучалась короткая боль, извещавшая о скорой потере сознания. Я рванулся в сторону наугад – и плюхнулся лицом на ровную землю. Тропинка? Или еще поляна? В дыму было ничего не видно. Я вытянул руки и пополз.

Земля была горячей от огня и комкалась под руками густой кашей. Спину и ноги пекло так, что казалось, по ним гуляет огонь. Я несколько раз оборачивался, но это ничего не давало: в дыму я не видел даже собственных рук. Я полз, иногда щупая спину и голову: нет, огонь не перекинулся, пока можно жить. Пекло. Пекло со всех сторон, я тогда думал, что если есть ад на земле, то я попал как раз туда и уже никогда не выберусь. Деревья над головой угрожающе трещали. Я прикидывал, сколько весит такое деревце: невысокое, нетолстое, а в самый раз, чтобы при падении надломить твой хребет, чтобы ты умер не сразу, а помучился. Пока проносило, но я чувствовал, что еще несколько минут или даже секунд – и на голову мне обязательно что-нибудь рухнет, и тогда – все. Даже если не потеряю сознание (во что верилось с трудом), мне станет еще труднее ползти, и я сдамся и останусь тут навсегда.

Майка у меня на лице высохла. Воду я, конечно, с собой не взял, было не до того, и раскаленный воздух обжигал мне ноздри. Раздался треск, на спину рухнула горящая ветка. Я вскрикнул, попытался вскочить, ударился головой о дерево, и волосы вспыхнули на мне, как свечка. Я захлопал по голове ладонями, все еще удивляясь, что до сих пор жив. Под руками кололся ежик сгоревших волос и до головы было больно дотрагиваться. Вперед. Надо выбираться, пока жив.

Я поднажал, ломая лицом мелкие ветки, собирая под резинку брюк камешки и горячую землю. С размаху расколол ладонью панцирь виноградной улитки и отдернул руку. В дыму было плохо видно, но я разглядел кровь и торчащий в ладони у основания большого пальца осколок ракушки. Я задыхался. Я вопил «Макс!» уже без особой надежды, а просто чтобы вопить что-то осмысленное. Воздуха не хватало даже на это, короткие двадцать метров от равнины до полянки леска все не кончались. Я ждал, что вот-вот потеряю сознание, и через много лет такой же незадачливый рыбак отыщет на острове второй скелет. Про Макса я боялся думать. Он не мог просто уйти, бросив меня: значит, он погиб. Или где-то лежит в лесу без сознания, еще живой, а я, отчаявшись его отыскать, спасаю собственную шкуру. Еще я думал об острове. Как далеко успел распространиться огонь? Хотя кроме этого леска гореть тут особо нечему: вспыхнет пара кустиков, прогорит – и все.

Я кашлял и загребал ногтями землю. Казалось, ноги вообще не двигаются, как в страшном сне: когда бежишь изо всех сил – а получается плавно и еле-еле, как будто чья-то злая рука по ту сторону экрана замедляет воспроизведение. Огонь больно щипался невидимыми руками, казалось, он отрывает от меня по кусочку, чтобы то, что доползет до спасения, уже ни на что не сгодилось. Макс… Если он еще жив, если он еще там… Я сделал усилие, чтобы развернуться, – и на плечо мне рухнула горящая ветка.

Сначала мне показалось, что руку оторвало. Выбило из плеча, как куриное крылышко кухонным тесаком. Плечо болело и жарило, а ниже я не чувствовал. Ветка полыхала в нескольких сантиметрах от моей головы. Здоровой рукой я пытался спихнуть ее, но она плотно застряла, зажатая соседними в тесном лесу. Ветка полыхала, запекая мое голое плечо. Я слышал, как сворачиваются от огня обгоревшие остатки волос, я рванулся из-под этой ветки, здорово мазнув ею себя по спине. По штанам пробежал жар, синтетика оплавилась, обжигая кожу, и я взвыл на весь лес. Казалось, что