Большая книга ужасов – 79 - Мария Евгеньевна Некрасова

Кое-как опираясь на перебитую руку, я пополз быстрее. Впереди был только дым, вся моя левая половина, от плеча до ступни, как будто горела заживо – а может, так оно и было, я не видал.

Через триста лет, когда боль стала совсем невыносимой, а в легких прочно поселился угарный газ, в лицо мне дунул свежий ветер с моря. Перевалившись на правый бок, я оттолкнулся и покатился вниз по склону горы, рискуя убиться о любой камень: мне было все равно, лишь бы подальше от пожарища. Здоровой рукой я пытался схватиться за траву или кусты и в конце концов затормозил где-то на тропинке, ведущей в гору. Здесь не было огня. Только далеко наверху над островом поднимался беловатый в темноте смог. Там плясали оранжевые языки огня, и вся верхняя половина горы освещалась тревожным оранжевым светом. Нет худа без добра: может быть, огонь кто-нибудь заметит и нас спасут? Я с жадностью вдохнул соленый морской воздух и отключился.

Очнулся я от боли. Я лежал на спине, и в обожженную кожу вцеплялись миллиарды крошечных песчинок сухой земли. Попробовал перевернуться, но от короткого шевеления боль стала невыносимой. Лежа, я видел, как наверху потихоньку оседает стена пламени. Огонь сожрал единственный небольшой лес и медленно умирал. Меня обдувал холодный морской воздух, и в голове прояснялось. Низкое южное небо стояло перед самым лицом: казалось, протянешь руку – возьмешь звезду. А мне надо было гораздо, гораздо меньше, но это было недоступно, как небо. Я позвал: «Макс!» – и зарыдал в голос. Огонь наверху трещал, доедая последние сухие стволы, боль от ожогов сверлила меня снизу, насаживая как жука на булавку. Звезды плыли перед глазами, где-то внизу шумело море. Я был совсем один, я был ранен, и все мои вещи, кроме расплавленных штанов, уничтожил огонь. Лежа обожженной спиной на земле, сепсис я, считай, заработал. Плюс отравление угарным газом… Погибать тут я буду долго, средневековые пытки длились меньше. Может быть, даже успею найти и похоронить Макса.

Я еле успел кувырнуться на бок через боль, прежде чем меня вырвало на песок сырой рыбой. Хорошо. Хуже, если не рвет. Во рту поселился кислый вкус желудочного сока вперемешку с сырым бычком, а до воды… Господи, сколько же мне добираться до воды?! Мне казалось, она была рядом, сквозь треск умирающего пламени я слышал журчание родника, но к воде надо было подниматься вверх, а я не мог. Я лежал на боку, ожидая нового приступа рвоты, и смотрел впереди себя на звездное небо и гору. Теплый от пожара воздух колыхался перед глазами. Болели ожоги, и шумела голова. До утра надо убраться отсюда в тень, иначе солнце меня добьет.

Гора торчала в темноте гигантским черным зверем, с правого бока ее чуть подсвечивал догорающий огонь. Лежа, я видел пик и, кажется, тот плоский камень, похожий на алтарь. В глазах было мутно, то ли от дыма, то ли от слез. Я думал о Максе и втайне от себя надеялся, что ему удалось спастись. Что в последний момент он, как и я, сумел вырваться из пламени и, может быть, сейчас лежит точно так же на склоне горы, не в силах встать и пойти искать меня.

В этот самый момент, могу поклясться, я увидел на черной стене горы какое-то шевеление. Я дернулся, забыв о боли, поднялся на локтях и завопил:

– Макс!

На темном земляном фоне все яснее выделялся белый силуэт – человеческий, точно человеческий! Фигура в тонкой белой одежде, как из тюля или паутинки, тихонько семеня, брела вверх по серпантину. Я тогда ничего не соображал. Сел и вопил свое:

– Ма-акс! – Хотя какой там Макс! Любой человек, кроме меня тогдашнего, понял бы сразу: по серпантину шла женщина. Невысокая, замотанная, как монахиня, в белое с головы до ног, она плыла, мелко семеня, как в народных танцах. И не реагировала на мои вопли. – Ма-акс! – Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я успел привыкнуть, что никого, кроме нас с Максом, на острове нет, может быть, глупо надеялся, что мой друг не то что выжил, а нашел в себе силы меня разыграть. И тряпку белую где-то нашел, ага. Я таращился на фигуру в белом и вопил свое:

– Макс!

А женщина шла, не обращая на меня внимания. Я не видел ее лица, только белый силуэт, будто плывущий над землей все выше и выше по серпантину. На какой-то момент она скрылась из виду, обходя гору, и тут же следом за ней из кустов вышла еще одна точно такая же фигура. А за ней еще и еще. Колонна белых монахинь беззвучно шла по горе вверх. Я лежал и смотрел разинув рот, иногда, кажется, выкрикивая «Макс», потому что не мог замолчать. Монахини шли. Поток белых фигур не кончался. Он плыл и плыл вверх по серпантину, а я лежал и вопил, то ли с испугу, то ли от отчаяния. Угарный газ! Какие еще сюрпризы ты приберег для моей бедной головы? Галлюцинации. Этого следовало ожидать после того, как выбрался из горящего леса.

Я закрыл глаза. Сквозь кожу век ко мне проникали яркие языки пламени и белые фигуры на фоне черной горы. Отпечаток на сетчатке. Как фотография. Сейчас пройдет. Голова кружилась. Я перевалился на бок, и меня опять вырвало на траву. Глаза, конечно, пришлось открыть, и я невольно взглянул на гору.

Монахини были уже высоко. Цепочка белых фигур тянулась до вершины, до самого пика, и там прерывалась, будто таяла на ветру. Монахини по одной подходили к плоскому алтарю и там пропадали, растворяясь в воздухе. До уха моего донеслись негромкие разговоры. Слов я не мог разобрать, слышал только гул, перешептывания толпы, как в театре перед началом спектакля. Говорили женщины. Я не мог уловить ни одного слова, гул окутывал мой слух тонким покрывалом без швов и стычек. Это у меня в ушах. Это угарный газ.

Я прошептал «Макс» и вцепился в траву ногтями. Ожоги болели немыслимо, иначе я решил бы, что сплю. Нет. Это угарный газ. Угарный газ. Если бы одна из них посмотрела на меня, я бы, наверное, умер. Но призраки шли, не обращая на меня внимания, и я мог думать, что это галлюцинация. Моя бедная голова, натерпевшаяся в пожаре… Я закрыл глаза – и тут же услышал это.