Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

на золотых промыслах. Базанов первый без каких-либо колебаний изъявил желание и внёс денежный взнос на оплату снаряжения и отправки по этапу ссыльных на его прииски, и немалым числом – от ста до двухсот заключённых, оказавшихся за решёткой по разному составу преступлений. За Базановым потянулись и Сибиряков с Немчиновым, и удивлялись, когда в числе ссыльных оказывались и осуждённые по политическим мотивам.

Бодайбинская резиденция в связи появлением ссыльнокаторжных обрела горно-полицейского исправника Ракитникова Святослава Герасимовича с его канцелярией и подчинением ему урядника Мыльникова Степана Тарасовича, десятка два конвоиров и построек – казармы и карцера.

Но и с первых дней купцов в некоторой степени настораживали случаи побегов заключённых, а служивых раздражало, злило и заставляло идти в тайгу на их поиски. Кого излавливали, а кто и исчезал бесследно с подъёмным из породы золотом или отнятым у своего круга похитителей, а те, кто противились, несговорчивы, порой лишались жизней. Превосходство в силе над соузниками и алчность тому были причиной.

Не одного, а двух маркшейдеров с точными инструментами послали купцы на разработки. Шахта не одна и перспектива знатная. Одному маркшейдеру не справиться, спешка в подземных расчётах во вред оказаться может, убытками обернуться. А посему с двоих и спрос двойной.

Прииски на Лене загремели славой, разнеслись молвой по всей России – там люди ходят по золоту и роют его пудами, отчего ещё более привлекало народ податься за счастьем, найти несказанные богатства, обрести зажиточность. «Это надо же, люди купаются в деньгах! Да каких!.. Ай да край!..» – где с подачи, где в сплетнях слышались людские разговоры в деревнях и сёлах. И люди шли, где одиночки, где группами с нажитых земель, уйти от передаваемых из поколения в поколение бедности.

16

Никита всецело отдался работе, радовался результатам труда, труда тяжкого для людских сил, но и сам где, бывало, прилагал свои руки, несмотря на статус смотрителя, не гнушался взять иной раз кайлу и лопату, накидать тачку золотоносных песков, скребком бутарить породу, промывочным лотком довести промытые концентраты до получения золотого металла.

– Так начальству не пристало, и руководить и самому в одну упряжку с рабочими впрягаться, – полушутя, но и с откровенной серьёзностью как-то упрекнул Аврамов.

– Шутить изволите, какой же я начальник, Пётр Григорьевич? Старшим назначили, стараюсь оправдать. Не из помещичьего гнезда вылетел, из крестьянского рода, так руки сами деланье просят.

– Всё одно не престало. Отвыкай, твоя обязанность – за процессом пригляд вести, крестьянство одно, а горнодобывающее – занятие иное, и подход другой. Вразуми, как получается, отвлёкся, отвернулся, а тут и похитил какой воришка самородок, проглядел ты вора, не всякий рудокоп честен, их два десятка, и все натурой разные, пойди разбери, кто чем дышит, о чём размышляет. Вот ты есть начальник. Вразумил?

– Вразумил, коль так требуете, – виновато отвечал Никита. – Впредь будем вести пригляд достойно, не сомневайтесь.

– Почему и поставил двоих смотрителей, тебя, старшего, и Корнея Шамонова, в две пары очей надзор возложил на вас. А расширим работы, так и добавим ещё человека. Да не вздумайте в сговор с рабочими вступать, с их поводу золото красть, одно дело – грешно, другое – доверия лишитесь, и с промыслов уволим, это в лучшем случае, в другом, сам знаешь чревато чем.

– Как можно, Пётр Григорьевич, и в мыслях ни разу не мелькнуло, – с жаром отреагировал Никита.

– Верю, этим ты не болен, а у Шамонова пока не знаю, чем у него ум забит, человек новый, присланный по рекомендации унтер-офицера Мыльникова из канцелярии горного исправника, присмотрись к нему.

С появлением на шахте насоса грунтовые воды теперь откачивались из зумфа – отстойника, что способствовало комфортной и ускоренной проходке штреков, орт и забоев. Керосиновые лампы давали лучшее освещение, нежели свечи и факелы, чадившие и дравшие горло и раздражавшие глаза шахтёров. Благодаря крюкам лампы с лёгкостью подвешивали на крепи в любом подземном пространстве, подбирая места, наиболее обеспечивающие удобность в передвижении и работе в выработках.

Как и наметили коллегиально верха Компании, шахтные поля расширялись проходкой новых стволов, пробили и несколько наклонных орт с выходом на поверхность, где к тому располагали рельеф долины и залегание золотоносных пластов. Тут откатку тачками позволяло вести непрерывно и менее трудоёмко – катили по наклонной поверхности до промывочных бутар. Каждый день, сутки, месяцы нарастали числом добываемого золота. Глубинная разведка дошла и до речки Большой Догалдын и других притоков Бодайбо. Учредители «Компании Промышленности» подсчитывали барыши, рабочие радовались заработкам, пускай и не таким обещанным, но согревавшим души от шуршания бумажных купюр и звона меди. Таких денег в деревнях в руках не держали, оттого и тешились. И им было где найти применение – лавки и кабак всегда были рады принять любого, готового оплатить за товар, будь то выпивка, провизия для сытости или одёжка и обувка на замену обносившейся. Кто скромный расход вёл, экономил, так откладывали до возвращения в семью по завершении сезона, чтобы порадовать домочадцев подарками и покупаемой для них всякой потребности.

Никита не раз ездил в Бодайбинскую резиденцию по надобности сопроводить добытое золото до конторы Компании под сохранность и дальнейшую отправку под приглядом служивых в Иркутск.

Долгой дорогой по рекам Витим и Лена до села Жигалово, а то и до Качуга, а далее гужевым транспортом десятки пудов драгоценного металла преодолевали свой путь.

Как же волнительно с каждым прибытием проходили встречи с Ксенией. Девушка рдела, смущалась, скромно вскидывала очи на Никиту, а он уже не робел, Ксения не избегала, а напротив, рада была увидеться, перекинуться словами, и это придавало ему умиление. Всего одно лишь лёгкое к ней прикосновение меняло душу, и с такой силой, что отзывалось в сердце приятным бурным трепетом.

Бывал и в доме Подкорытовых. Дед Савелий Елисеевич дымил махоркой, бабка Фёкла ворчала:

– Да сколь можно смолить белый свет дурманом, насквозь пропах табаком.

– А вот придёт время, возьмёт меня Господь на небеса, так сразу и курить брошу, – ухмылялся дед.

– Ага, гляди, прям так и примет тебя с распростёртыми руками.

– Примет, не грешил, знать, и примет.

– Хватит болтать, лучше Никиту с Семёном послушай, о чём речь ведут.

Дед послушно переключил свои думы на беседу сына и гостя. В разговор меж ними особо не встревал, не поучал, кроме как чего спросить, и только. Нравился ему этот молодой человек и мечтал: «Жених прямо-таки видный, и Ксения, чего там, вся на виду – тянется к нему, так, бог даст, и судьбы свяжут. Семён бы супротив не был, нет, сам как-то обмолвился. А как бы мы с бабкой рады были,