Синий на бизани - Патрик О'Брайан

другое племя, и так далее по всему Проливу Вигвамов. Некоторые из них были людоедами, а некоторые нет. Но все они передавали своим друзьям сигналы дымом. Наступила пауза, и Бьорн шепотом спросил Хэнсона, знает ли капитан о Проливе Вигвамов.

Хэнсон покраснел, но взял себя в руки и сказал: "Сэр, Бьорн спрашивает, знаете ли вы о Проливе Вигвамов?"

"Попросите его рассказать все, что ему известно".

"Что ж, сэр," сказал Бьорн, "я не хочу совать нос не в свое дело, но китобои из Мальме и Гетеборга, которые возвращаются домой с промыслов далеко на юге и никуда не спешат, довольно часто им пользуются, особенно когда ветер у мыса Горн дует с юга, вот как сейчас. Пролив Вигвамов – это защищенный проход, но не тот, что сейчас находится к западу от нас, а следующий за ним. Там везде подветренная сторона и, конечно, идешь очень медленно; но он тянется все дальше и дальше километров на двести или даже больше, мимо Кабо-Пилар в Тихий океан. Это дальний конец Магелланова пролива. Конечно, индейцы там свирепые, и для китобойных судов опасно, но военному кораблю бояться нечего".

"Спасибо, мистер Хэнсон,", сказал Джек, вставая. "Спасибо, Бьорн, и я надеюсь, что твои ребра скоро заживут".

"Моя дорогая," снова писал Стивен довольно неровным почерком, хотя он сам, его стул и письменный стол были так тесно прижаты друг к другу, что только его запястье обладало некоторой свободой, ведь корабль и море, по которому он сейчас плыл, не знали таких условностей, "мы снова в бескрайнем океане, и, используя то, что они почему-то называют попутным ветром, мы направляемся по этим бурным водам куда-то на северо-запад. Конечно, как я, вероятно, уже рассказывал вам на одной из этих бесчисленных, бессвязных и полных невежества страниц, мы уже давно обогнули страшный мыс Горн, и теперь капитан Обри решил, что долг требует от него не терять ни минуты в спокойном плавании по тихим, защищенным прибрежным водам, а идти вперед и только вперед, несмотря на бури, ужасные льды, потрескавшийся рангоут, изношенные канаты, а теперь еще приближающийся голод. Наши запасы, кроме воды, стремительно истощаются.

Эта нехватка уже ощутима в лазарете, где без видимых причин открываются старые раны, наблюдается явная слабость и, возможно, первые признаки цинги. Трое матросов и один юнга умерли от простой, даже ничем не осложненной пневмонии, а состояние бедного старого мистера Вудбайна быстро ухудшается из-за осложнений хронических заболеваний, которые он лечил самостоятельно. Но что может сделать медицина в таких случаях, кроме как облегчить конец, хотя бы не ускоряя его?

А сам – под этим я подразумеваю Джека Обри, ибо он действительно олицетворяет собой корабль, – стал серьезным, суровым, неприступным. Он не спрашивает ничьего мнения, и у меня складывается впечатление, что он точно знает, что делает. Он ведет корабль с такой же решимостью и непоколебимостью, с какой парят в небесах огромные странствующие альбатросы, которые иногда сопровождают нас.

Хотя я уже довольно старый моряк, давно привыкший к службе на флоте и к морю, меня удивляет неизменная сила морских обычаев, традиций и дисциплины. Команда, ослабленная потерями, а теперь и скудным питанием, действительно работает на пределе сил: совершать повороты оверштаг в таких морях и при таких ветрах и в очень, очень холодную погоду чрезвычайно утомительно, а им приходится это делать уже, кажется, бесконечно долгое время. Но все же я не слышу ни жалоб, ни ропота, ни ругани в адрес менее умелых товарищей. От былой веселости, конечно, не осталось и следа, но все на борту проявляют поразительную стойкость, даже немногие юнги и мичманы. Раз или два я слышал, как капитан делал офицерам выговоры, но это происходит очень редко.

Мы с ним, конечно, делим все трапезы, как это всегда и было, но поговорить нам толком не удается. И уже давно мы не беседовали по душам. Я помню только, как он допивая кофе и качая головой, сказал мне, что ближе к концу кладбищенской вахты вдруг вспомнил о подарке с "Делавэра", нескольких бутылках ямайского рома, которые еще не были откупорены и хранились в его личной кладовой. "Люди пойдут на все, чтобы спасти корабль, любой ценой", заметил он, "Но если у них отнять грог, я не поручился бы даже за самых лучших из них". Так что грог, по крайней мере, какое-то время будет выдаваться; и, если я правильно понял разговор в кают-компании, то наши вызывающие крайнее беспокойство запасы, – у нас осталось всего лишь несколько бочонков с едва съедобной солониной, – вероятно, скоро будут пополнены, поскольку мы направляемся или пытаемся направить корабль к небольшой группе островов, обозначенных на трех отдельных картах достаточно близко к тому, что в этих широтах считается побережьем. Потому что, хотя вам, наверное, – так же, как и мне, – трудно в это поверить, сейчас здесь начало антарктической весны, когда весь природный жизненный цикл начинается заново, и мы, таким образом, надеемся сохранить и наши собственные жизни. Свет этого дня постепенно угасает, но в этот вечер не из-за обычных облаков с мелкими снежинками, а из-за мрачного проливного дождя. Итак, моя дорогая, я желаю вам спокойной ночи, да благословит вас Бог".

Несколько дней спустя, в четверг, совершенно вымотанный доктор Мэтьюрин уселся за тот же самый письменный стол, снова машинально посмотрел на свои тщательно вымытые руки и обмакнул перо. "Моя дорогая," начал он, "возможно, это не более чем народные поверья, но я слышал, как матросы говорили, что мясников не допускают в суд присяжных, поскольку они настолько привыкли к крови, что равнодушны к любому кровопролитию. А я сам, изучая медицину, был хорошо знаком со вскрытием трупов. Конечно, сначала мне пришлось преодолеть определенные колебания, и довольно сильные, но я думал, что полностью победил их. Однако это оказалось не так. Произошедшая вчера и позавчера резня расстроила меня больше, чем я думал, и вызвала у меня ужасное отвращение. Погода исключительно нам благоприятствовала, и мы, то есть "Сюрприз" и "Рингл", направились в защищенную бухту, бросили якорь на глубине примерно двадцати саженей и отправились на шлюпках к берегу сквозь умеренные волны и лед, не представлявшие особых трудностей. Но смерть уже была вокруг нас: прямо рядом с синим катером, в котором я сидел, морской леопард бросился на одного из самых маленьких пингвинов, который взмыл из воды, как маленькая ракета или пробка из бутылки, и приземлился на небольшую льдину. Сам берег – местами скалистый, местами довольно ровный, – представлял собой поразительное зрелище: он был