Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Повсеместно на приисках Компании возобновились горные работы – открытые и подземные. Особо придавалось значение последним, они с большей отдачей по количеству добываемого золота. Купцами двигало стремление выхватить из недр наиболее богатые пласты, самую золотую жилу, с лихвой окупить затраты и получить баснословную прибыль. Так и шло, способствовала рабочая мускульная сила, согнувшаяся в трудах изо дня в день с кайлами, лопатами, тачками, не без помощи и конной тяги. Люди, лошади и малая механизация представляли собой добычные работы. С этого года решено перевести все шахты на круглогодичный режим деятельности.

На прииске Аврамов расспрашивал Шамонова, каким образом он изобличил Огородникова в хищении золота, как задержанный реагировал на расследование.

Шамонов излагал, будто читал по писаному листу, мол, не раз примечал издали Огородникова, скрытно запускавшего руки в промывочную бутару, когда рабочие отвлекались на откатку породы.

– Скоро хватал в руку самородок, ну, не камушки же, зачем нужны ему, их полно всюду. Поставить вас в известность, признаться, боялся. Вдруг не так воспримите, упрекнёте, померещилось или со зла оклеветал старшего смотрителя. А зла на Никиту никогда не держал, совместным трудом об одном радели. Когда вы выехали с прииска, не удержался, урядника известил, сослуживец он, тот и проявил интерес, учинил проверку. Вызвали меня в канцелярию после обыска у Огородникова и вправду нашли у него золото, в кожаном мешочке увязано. Исправник дал мне бумагу, ручку, пиши, говорит, всё, что примечал, предупредил строго-настрого, ничего не утаивать. Я и изложил, чего там, раз подтвердилось. При задержании Никита возмущался, уверял не его, отказывался пояснять, откуда у него появилось. Осуждаю Никиту, но и жалко его, не думал, так обернётся. Прямо до сей поры из ума не выходит.

Наедине с Шамоновым говорил и Герасимов, расспрашивал, пристально глядя в глаза, пытаясь сквозь них проникнуть в его душу.

Шамонов старался унять своё волнение и нервозность, но от Стефана Николаевича это не скрылось. Человек, ни в чём не провинившийся, не станет отводить взгляд, в речах будет уверенным, не станет сбиваться. А тут вроде и уверенный, но несёт чем-то недосказанным, не хочет вынести наружу.

– А не врал Аврамову?

– Побойтесь Бога, Стефан Николаевич, всё как на духу, – горячо ответил Шаманов.

– Мне нечего бояться Бога, не грешен, а ты – пока не знаю.

«Неужели что-то прознал? Да нет же, от кого? Всё шито белыми нитками. Берёт на мушку», – отбросил предположения старший смотритель.

– Вот вам крест, всё как есть!

– Воочию видел, действительно ли Огородников золото брал? – продолжал Герасимов.

– Воочию не рассмотрел, подумалось так, сомнений мало вызывало, а обнаружили. Самородки те мне показали в полицейской канцелярии, разные по размеру, диву давался, как он пошёл на такое, ума не приложу. А мне ведь наказывал, смотри, мол, в оба при промывке, шаловливых рук не прогляди…

– Говоришь не рассмотрел, подумалось, сомнений мало вызывало. Так какого дьявола прямо так и не указал в бумаге, что в полицейской канцелярии в деле имеется?

Шамонов растерялся: «Точно что-то пронюхал», – не зная как ответить, пролепетал:

– Видел, подходил он, вроде брал…

– Заладил: видел, вроде брал, – оборвал Герасимов Шамонова.

– Исправника интересовало, запускал ли руки в бутару. Я и указал – запускал. Золото на самом деле у него обнаружили, а не у меня, потому так и ответил.

– У него… – ухмыльнулся Герасимов.

У Шамонова затрепетало нутро, стало не по себе.

«Это тебе не Аврамов, спросил, и всё на том. А этот, как следователь, даже похлеще наседает».

Но тут остепенился: «Да успокойся ты, чего перед ним затрепетал? Огородников любимчик Аврамова и Герасимова, вот им и хочется видеть его белым и пушистым. Стой твёрдо, и всё на том!» – Шамонов смело глянул на инженера.

Герасимов слушал Шамонова и усматривал фальшь, его глаза выказывали противное услышанному пояснению, не вязалась картина, и внутренне Герасимов чувствовал, смотритель излагает поверхностно и голос звучит, как оправдывается, неискренне. Что-то не договаривает, скрывает, но что?..

Свои соображения по сомнительности Стефан Николаевич высказал Аврамову, на что тот отреагировал:

– Не исключаю, Стефан Николаевич, не исключаю, вроде и не то показывает Шамонов. Но куда девать достоверность, самородки-то в самом деле нашли у Огородникова, а это факт, и он, к сожалению, налицо.

– Соглашусь, налицо, но и не чистым выглядит, как-то дурным душком отдаёт.

– Довольно, милейший Стефан Николаевич, к прошедшему возврата нет, и в обратную сторону не развернёшь, знать, так тому и быть, подвёл нас Огородников, и перечить нечем.

– Тревожит меня сие странное событие, не смог им не поделиться.

– Будет вам, Стефан Николаевич, оставим обсуждение, итог-то единый, бесповоротный, а если так, то и наказание справедливое, остальным неповадно станется.

– М-мда, – причмокнул губами Аврамов, – странно и невероятно, но факт…

26

Двадцать шестого июня с прииска сбежали трое каторжан. Посланные в погоню служивые настигли беглецов в восьми вёрстах от Бодайбинской резиденции, открыли стрельбу, одному не повезло – смертельно раненный, он прожил всего несколько минут. Остальные двое – Еремей Белоногов и Афанасий Шаповалов, ускользнули и под покровом ночи скрылись в неизвестном направлении. Преследовать теряло смысл, пути их неисповедимы. Казаки вернулись и доложили о применении оружия по беглецам, мол, все трое убиты, одного сразу положили, двое убежали, но и их настигли через четыре версты. Тем самым освободили себя от блужданий по тайге и заслужили похвалу от начальства.

– Молодцы! Не упустили, покончили с нерадивыми, – отмечал урядник Мыльников казаков. – А как и где застали и кончили тех двух подлецов?

– В двенадцати вёрстах, где поворот Витима, на скальном гребне. Взобрались на утёс и притаились. Стрельнули раз, ан нет, не внимают, так ещё пальнули, но уже по ним. Замертво разом сорвались и прям в реку, рыб кормить.

– Поделом, в пример другим станет, – сердито выразился Мыльников.

Белоногов и Шаповалов поначалу шли тринадцать вёрст на восток, потом на северо-восток по долине Витима, так и продолжали продвигаться, и чем далее отдалялись от промыслов, тем увереннее убеждались в отсутствии погони. Путь в триста вёрст надлежало одолеть до реки Лены, добраться до сёл Витима или Пеледуя, а там водой уйти на Якутск.

Через двое суток достигли нижнего течения речки Тахтыган, впадавшей в Лену, покрыв восемьдесят четыре версты. Проголодавшиеся продолжали движение, не теряя из виду берегов Витима. Если пройти ещё сто вёрст, откроется затон Воронцовка, на пути множество речушек и ключей, но это мелочь в сравнении с труднодоступностью – нужно преодолеть гольцы, сопки, обойти скальные прижимы, озёра, мари и болота.

Воронцовка