Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

известна в Бодайбинской резиденции строительством барж, сюда пригоняли суда на зимний отстой и ремонт, занимались наёмные рабочие и заготовкой леса, сплавом и его разделкой. Оборудованный причал и всё, что связано с плавучими средствами, относилось к «Лено-Витимскому пароходству». Воронцовка, получившая название от речки Воронцовка, представляла собой селение в несколько десятков дворов, не считая контору пароходства, склады и хозяйственные постройки различного назначения.

К счастью, до Воронцовки вёрстах в десяти до неё, почти в истоке неизвестного им ключа наткнулись на зимовье, определили: вероятно, охотник очень давно не посещал его, выглядит оно как заброшенное. За эти дни трудных и тревожных скитаний не до разговоров, только вперёд, подальше от промыслов, а добравшись до лесной избушки, отдохнули по-людски и впервые могли наговориться.

– С каких мест ты, Еремей? – спросил Шаповалов.

– С волжских берегов.

– За что ж в каторжниках оказался?

– В деревне нашей дед жил одинокий Корней Загодаев, в годах шибко преклонных, а в ногах ещё силёнку имел, рукам не давал скучать. Из хозяйства одна коза в хлеву и кот на печи. Проживал на земельном наделе, даденном помещиком Фомой Тарабулиным. Хата старенькая, ветхая, но крышу держала. Один как перст, где ж ему совладать с оброками, наложенными Тарабулиным? Помещиков таких поискать – днём с огнём не сыщешь, скверный по характеру, спуску крестьянам ни в чём не давал, ни отдыху, ни продуха. Все у него в долгу, как его баба в шелку. По натуре жлоб и на башку твердолоб, стукни в лоб – зазвенит, как чугунок, упрямый – спасу нет, хитрый, как лис, сердобольности не знал. Вот такой разноликий супостат, он судья и присяжный поверенный. Так одолел Тарабулин деда, сживал со свету, не отдашь долги, не вернёшь затраты – земли лишу, из избы спущу, с сумою по миру пойдёшь. Загодаев всю жизнь с женой Ефросинией на него пахали, сеяли, гроши, и те не получали, на крохах держались с голоду бы не помереть, и он же в долгах остался. Где ж справедливость? Жену преждевременно похоронил. Один, бедняга, так дай ты человеку свой век дожить, ан нет, возымел, долги тарабулинские мерещатся. Несказанно Корней переживал унижения, а где найти управу на неуёмного хозяина? Кто при деньгах, тот и прав, попробуй отбейся от него без копейки в кармане. Надежда Загодаева один сын родненький, а его судьбу край, как судьба повернула – рекрут и на Кавказской войне. Сам знаешь, сорок семь лет наша Российская империя Северный Кавказ завоёвывала, победу одержали, дед надеялся, сын вернётся, а тут опять на другую войну послали, в Бухарский поход, будь он не ладен. В сражениях с бухарскими вояками погиб евонный сын, а узнал Корней, так и сник вовсе, постарел вмиг, годами ещё старше стал. Крестьяне жалели Корнея, а заступиться как? Никак, осадит Тарабулин одним махом. Редкий день Тарабулин не глумился над дедом и сына своего Казимира на то поставил. А этот – каналья тот ещё, перещеголял отца, хватка похлеще будет, так и давай наседать на Загодаева, усердие тому прилагал, стращал по всякой разной мотиве. И надо же, как-то проходил я мимо двора Загодаева, слышу ругань несусветную от Казимира, а дед сидит на крылечке и горестно плачет, навзрыд, слёз-то от горя и старости нет, кончились, так трясётся всем телом от кручины тяжкой, вздрагивает, руки не знает куда деть, а тот долбит одно по одному. Схватил тиран козу Загодаева за рога и верёвками вяжет, увести вздумал, это ж последняя кормилица дедова, иначе смерть без неё. Меня как резануло, а я заводной на несправедливость, так прямо зло взяло, вскипел и ворвался во двор и осадил злодея, чего, мол, над Корнеем кружишь, на вид орёл, а на ум осёл, волю отцову под деда копаешь! Как он поднялся, красной мордой покрылся, зенки вылупились, кровью налились, к копне сена кинулся – и за вилы. Тогда мне подумалось: «Не жилец я, заколет». Огляделся, смотрю, заготовки на оглобли к сараю прислонены, в мгновение ухватил одну, стою – готов вилы отбить. Казимир и впрямь намерился лишить меня жизни, куда деваться, размахнулся вышибить вилы, а ён споткнулся о корыто, так оглобля не по вилам, а по его голове наотмашь сыграла. Он дрыгнул ногой пару раз и дух испустил. Я опешил, дед про лихо забыл. Смотрим, Казимир обездвиженный. Испуг взял меня, и дед ужаснулся. Загодаев первым в себя пришёл и молвит: «Ты, Еремей, беги со двора, а смерть Казимира на себя возьму, всяк поверит – мой двор я его и огрел за унижения, мне и отвечать. Сколь мне жить осталось – год, два, а можа, дней несколько, ради кого свет коптить, а тебе жить да жить». Нет, говорю ему, где видано, не пристало, чтоб старца под казнь подводить, да за кого? За ирода! В немилость попаду, на каторгу сошлют, но знать буду, одним истязателем на земле меньше, а Тарабулин боле не сунется к тебе, упрямство убавит, испужается, как бы кто и его оглоблей не навернул или вилами не проткнул, знает же, изувер, сколь ненависти людской на себя породил… – Еремей вздохнул, примолк на минуту и продолжал: – А дальше, Афанасий, скажу тебе, страшней сна кошмарного. Доставили в Пермь, тюрьма пересылочная, арестантов – скопище и разных мастей, один одного хлеще. На этап отобрали сто двадцать душ, в числе энтом и я. Объявили с ухмылкой: по этапу отправят каторжным поездом, подумал, всё не ногами топать, повезут! Каторжанам, что со сроками большими, цепи на ноги, и мне такие ж достались, пятнадцать лет – не два-три года, к опасным преступникам приписали, и таковых треть будет. Ворота открыли тюремные, выпускают попарно, оковы в руки, чтоб ноги не били, идём цепями звеним, все в шапках в один манер – серые и под блин шиты, напялили на головы лысые и шагаем в штанах и сюртуках острожных, у всех лица каменные, в глазах покорность и безнадёжность. Слабые здоровьем кинулись к подводам, вещевые мешки уложить и самим запрыгнуть, шум, гам. Конвоиры, офицеры кричат матерно, порядок наводят, не позволяют заключённым, имевшим здоровье, на подводы сесть, не моги! Пешком и только. За нами ссыльных вывели, те без кандалов, но руки связаны, и по четверо, телеги для них, оно и женщин десятка два вывели. Боже мой, наголо стриженные головы косынками прикрыты, в одёжке, правда, не в арестантской, а как есть, в деревенской. В тюрьме пересчитали, за воротами пересчитали и по всему этапу пересчитывали, как птиц в курятнике. Двинулись с Перми, тут и дошло до