Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Никита спешил, ему не терпелось добраться до резиденции. Пока не обдумал, как поступит, в общих чертах лишь обрисовал свои действия, но их нужно домыслить. Он далеко в неравных условиях с Шамоновым и Мыльниковым. Особо с последним – урядник и при власти.

Чегуй пришлось переплывать. От левого берега до правого девяносто саженей, не особо быстротечная речка, но полноводная и с холодной водой, это не июль или первая половина августа, когда горные речки становятся чуть теплее.

Промочил одежду, продрог и устал. Осилив несколько вёрст, тогда и подумал о ночлеге. Сушился у костра, пища однообразная – грибы, неспелые ягоды, у небольшого озера накопал крупных корней рогоза. О, с каким же удовольствием поедал, обжарив на огне! Набрал в запас, встретится ли рогоз впереди, они внесут разнообразие в пище.

Редкие селения на Лене, кое-где стойбища якутов, одно из таковых пришлось обогнуть на Чегуе. Мокрый насквозь торопился отдалиться от нежелательной с ними встречи. А как подмывало посетить и попросить мяса и рыбы, насытиться, поесть вдоволь, обрести утраченные силы!

На следующий день пути пред ним стала речка Чая. Солиднее, в полтора раза шире Чегуя. Куда деваться, пришлось переплывать и эту. Преодолевая водную преграду, у самого берега утопил топор, выскользнул, пришлось нырять, и, к своей радости, нащупал, поднял. В устье Чаи обнаружил второе якутское стойбище. Дело ясное – Чая и Чегуй полны рыбой, а долины богаты пушным зверем, потому и привлекли эти места якутов.

После ночлега Никита почувствовал жар, сопровождаемый ознобом, голова гудела, раскалывалась, в висках отдавались удары сердца. Гадать не надо, сказались недоедание, недосып, частые преодоления больших холодных речек, ночлеги, по сути, на сырой земле, и, знать, натянуло.

Превозмогая навалившуюся болезнь, Никита в таком состоянии покрыл более двадцати вёрст. В глазах возник туман, в ногах бессилие, а по телу пробегала дрожь. Шёл, как в полузабытье. Всплывали прожитые годы. Как хорошо складывалось, когда оказался на Олёкме. А оттуда отправился в составе поискового отряда на речку Бодайбо, преодолел нелёгкий путь, но то было верхом на лошадях, полно еды и имелось оружие. Золото нашли, да какое! Уважение обрёл, старшим смотрителем назначили, достойно трудился, а тут всё оборвалось, и не придумать худшее. Наверняка удивятся Аврамов и Герасимов такому повороту по приезде. Как же так, Огородников вором оказался? Похитил самородки… А сейчас без крова, беглец, при себе нож и топор, из еды: грибы и ягоды, где коренья; на пути – широкие холодные речки, их не обойдёшь, только вплавь, голодный и немощный и помочь некому. Пришла беда – отворяй ворота.

Никита брёл, цепляясь за ветки, ноги заплетались, не переставлял, а волочил одну к другой. Пред глазами поплыли деревья, взявшийся откуда-то маленький бревенчатый домик, и всё это вдруг принялось кружиться, набирало обороты в уплывающем сознании. Закрыл глаза, остановился, но круговерть усилилась, и завалился наземь…

Очнулся Никита в зимовье, чрез пелену мутного видения узрел – находится не в избе, а в лесной избушке, не спутаешь, они по всей сибирской тайге, как сёстры-близнецы: небольшие размерами, простецкие внутри – одно оконце, пара нар, дощатые полки, железная печка, а подле неё набиты несколько гвоздей для сушки одежды.

Никиту охватила оторопь, встрепенулся подняться, но застонал и впал в беспамятство. А когда вновь очнулся, увидел перед собой человека, и взял его испуг: «Конвоир!.. Пропал…» – застонал, но вид незнакомца внушал доверие, не давал отнести его к служивым. На нём нет казачьего кафтана, нет петлиц. Кто он, рыбак, охотник или путник, а может, тоже беглый каторжанин?

– Кто ты?.. – слабым тревожным голосом произнёс Никита.

– Лежи, не пужайся, на-ка испей водицы, заварена на травах, чтоб жар спал, горишь, того и гляди избушку спалишь, – говорил мужик, преподнеся к губам Никиты кружку с напитком.

Никита глотал жадно, хотя сильно недомогал, донимали ломота и слабость.

– Взахлёб пьёшь, не должен пропасть, чую, поднимешься на ноги. Надо же дошёл до чего. Откуда забрёл и почто дошёл до немощи?

Никита хотел было ответить, но незнакомец остановил:

– Молчи, не сейчас разговоры разговаривать, лежи, оклемайся поначалу.

Незлобный с хрипотцой голос, с нотками заботы – это чуть успокоило беглеца, и против воли парень провалился в забытье.

Очнулся вечером, слабый свет уходящего дня освещал внутренность зимовья. Жар и озноб пропали, в глазах просветлело, но ломота и слабость продолжали гулять по всему телу, донимала и тревога.

Незнакомца в зимовье не было, на столе лежали несколько сухарей и немного солонины, снаружи никаких звуков. «Покинул избушку и удалился. Не приведёт ли кого, и заломят руки?.. – пришло первое на ум. – Встать и бежать, пока не поздно!»

Никита приподнялся с нар, в пояснице так стрельнуло, что отдалось в ногах, взвыл от боли и в отчаянии возвратился в прежнее положение, с горечью подумал: «Куда в таком состоянии побегу? Встать не могу. Неуж пропал?..» – изнывал Никита, скрипел зубами, сжимал кулаки. Единственно недуг позволил дотянуться до сухарей, солонины и кружки с жидкостью, вероятно, в ней остывший чай или тот самый отвар.

Жевал мясной продукт, хрустел сухарём и запивал напитком. Воспрянул сытостью, но не духом – вроде и утолил голод, а покинуть зимовье не сможет. Неужели здесь и закончится так удачно начатый путь? Лежал и прислушивался, но ни шорохов шагов, не иных звуков не доносилось до ушей. Долго так прислушивался, напрягал слух, но дремота победила думы, и уже далеко за полночь уснул, оставив тревоги на следующий день. Неизвестно, как начнётся и чем закончится новый день, принесёт ли удачу или погибель? Утро вечера мудренее, а насколько оно будет мудрее, и будет ли мудрее, кто знал бы?

29

Добрые новости быстро долетают до сёл и деревень, а худые вести и молва ещё быстрее до самых глубинок.

В горно-полицейскую канцелярию Бодайбинской резиденции поступила депеша, в ней уведомлялось о гибели арестанта Никиты Даниловича Огородникова с указанием даты и причины смерти.

– Надо же, при каких жутких, потрясающих ум обстоятельствах завершил свою жизнь Огородников, – произнёс штабс-капитан Ракитников, дочитав бумагу, только что извлечённую из конверта. – Подумать, так в дрожь кидает.

Такое известие несказанно обрадовало Мыльникова, не сдержав эмоций, весёлым тоном изрёк:

– Туда и дорога, сам выбрал стезю.

– Чему радуетесь, Степан Тарасович? Какой бы ни был вор или разбойник, любой из них человек, в нём душа, данная Богом для достойного бытия, а она ими коверкается, не дорожат ею. Грех – злорадствовать, грех – не соболезновать, это ж беда, трагедия для родителей. Вы ещё молоды, холост, детей не имеете, посему и не понять вам