Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

меня через ноги, каким арестантским поездом отправили. Сбежать – не сбежишь, все в колонне промеж собой подвязаны, а кто на повозках, те к повозкам – и на замок. Шагали цельными световыми днями, как в пять часов поднимут, так до самого позднего вечера, пока до очередной этапной ночлежки добредём. С ног валимся, ноги гудят и трясутся от устали и недоедания. Питание-то скудное выдавали, на считаные копейки рассчитано, да крадут конвойные, сокращая пайку, так что не разгонишься и челобитную не подашь. Ссыльные против нас, каторжан, по ходу движения в сибирских сёлах оседали на поселение. Где кого определяли по три – пять, где по семь человек и со сроками разными на поднадзорную приписку кого на три, кого на пять, встречались на вечное, пока душу не отдаст. Завидовал я им, мучения этапа закончились для них, а тут продолжай оковы тащить и не знаешь, осилишь ли кандальный путь, где смерть найдёшь. Дождь, мокрота, слякоть, ветра, пыль, солнцепёк не в счёт, так и шагали несколько десятков суток. Познал тогда я, как велика Русь! Доковыляли до Иркутска. А там две тюрьмы, не ожидал зреть, надо ж выстроить две громадины, в одну из них и поместили – центральная Александровская. Неделя проходит, так пополнение шло, с этапов и сюда, народу – тучи! Ранее прибывших арестантов кого куда пересылали. Под конвоем нас человек сто пятьдесят направили – и каторжане и ссыльные. Добирались до Жигалово, а там баржой по Лене. Пока до Бодайбинской резиденции добирались, померло полтора десятка, немощь и хворь разная косили людей. Сколь дум передумал, гору свернуть подобно. А дальше познал горный труд старательский, тут что глаголать, сам, Афанасий, спытал, нахлебался. – Еремей свернул самокрутку из сухих листьев, закурил. – Мне с напарником Григорием Карягиным по пятнадцать лет навязали, а потому и решились на побег. А тебя, Афанасий, что заставило бежать, увязался за нами?

– На двенадцать лет принудили, меньше твоего на три года, а загибаться под тачкой невмоготу стало. Прискорбно по Карягину, не повезло. А за что он срок схлопотал?

– Сжёг помещичью усадьбу, рассказывал, зарево в соседних деревнях наблюдали, самого сатрапа поджарил, но жив остался подлец, калекой стал. Спалил, знать, было за что петуха красного пустить. А тебя, Афанасий, по каким бедам на скамью усадили, с какой стороны лямку невольника набросили?

Афанасий вздохнул, глубоко затянулся, а выпустив табачный дым, молвил:

– Нас в семье пятеро детей народилось. Четверо братьев и сестрёнка. Я первым на свет появился, старший, получается. Отец по кожевенному ремеслу науку знал, мать в поле руки вкладывала. Повзрослели и мы в помощь пошли посильную на барской земле и на своей деляне. Нужда не покидала, завсегда помнила про нас, впрочем, и всё крестьянство, но и не совсем худо, терпимо. Годы подошли, о женитьбе думал, а на примете уж была дивчина, не красавица, но и не кривая, главное, нутром душевная. Изба наша небольшая, так куда ж её приведу, в тесноту? А дети пойдут, братья женихаться начнут, не иначе муравейник. Сколь ртов! К барину пожаловал, подмогите на ноги стать, иначе хоть беги в другую сторонку за лучшей долей. Барин у нас с толковым понятием слыл, худого слова о нём не скажешь. Выделил десятину земли и посодействовал избу срубить, помог лошадью лесины из лесу вывезти, в зиму и поставил. Желающих крестьян набралось к положенному мною примеру, так барин и им не отказал, знал, чем привлечь людей накрепко к его хозяйству. А барин ухмыляется, доволен – ага, прикипели, с корнями в землю-матушку вцепились. Батраки на все времена! Всё бы ладно, жить чуть лучше стало, и находили, чему радоваться. А тут по самому тому послаблению беда косой прошлась, отколь и не ждали. Потомок помещика из соседней деревни с гнилой душой оказался, надругался над сестрой, супротив воли её. Сестра лыко драла в лесу на лапти и корзины, а злодей этот бродил по какой-то надобности, рядом оказался, так взыграла кровь изверга и… Вернулась она с рёвом и кажет, что случилось, мать в слёзы, а отец черней тучи, схватил топор было – и до деревни той. Насилу остановил, говорю, сам решу с негодяем. И решил – прибил его. Пощады просил мерзавец, а я повалил его наземь, на горло руками давлю и зло хриплю: «А сестра просила пощадить, услышал её?! Так подыхай, тварь!» Захрапел и стих сукин сын… Ну а дальше, Еремей, за самосуд по известным тебе этапам и до того же Иркутска. Тюремщики поначалу поговаривали, отправят на Нерчинские заводы или в Якутию, а погнали до золотых приисков… – Шаповалов замолчал, насторожившись. – Чу, Еремей, слыхал, хворостины ломались?

Белоногов приподнялся, прислушался.

– Зверь какой, не иначе.

– Вряд ли, зверь с осторожностью вышагивает, – засомневался Афанасий.

– Неуж кто из погони?

– Сомневаюсь, те на лошадях, так наделали б шуму и стрельбу открыли, если выследили.

– Тогда человек или двое… нет, глянь, вроде один… Но кто он, из чьих будет?..

И действительно, из густой листвы вышел путник, больше схожий со странником. Обросший бородой и усами, но не старец, в повидавшей время одежде, с котомкой и со скрученным куском выделанной оленьей шкуры за плечами, в одной руке посох, на поясе нож. Странный, угрюмый, а взор настороже.

Недоумение и беспокойство обуяли Шаповалова с Белоноговым: «Кто он?! По виду не охотник, без ружья. Как оказался здесь, в забытой Богом глухомани?.. С Воронцовки? Вряд ли, чего ему отдаляться от жилья, в тайге милостыню не у кого просить…»

27

Затон наполнялся плотами. Сорваться им и уйти без плотогонов не получится – они накрепко связаны меж собой и зачалены к береговым мертвякам, представлявшим собой короткие толстые столбы, основательно вкопанные в землю. Течение Лены спокойное, ровное, и лесины не испытывают на себе волны, терпеливо ожидают своего путешествия – сплава в двадцать пять вёрст по реке до Киренска, а часть и ниже до ближайших сёл.

Никита Огородников, Захар Кречетов и пара с ними мужиков заканчивали обвязку крайнего плота. Прутья ивняка заводили под торцы лесин, пропускали низом и стягивали одна к другой в нескольких местах от комлей до вершин, наращивая ширину сплоток. Оставалось скрепить четыре лесины, находившиеся на свободном плаву. С этой работой медлили умышленно и всё поглядывали на берег, выжидали, когда отвлекутся конвоиры. Как назло, двое сидели на куске бревна и дымили табаком, прислонив к плечу стволы винтовок, а приклады опирались на землю.

Наконец оба служивых, закончив с куревом, поднялись и направились к осмотру заключённых, занятых