Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Уж простите меня, Святослав Герасимович, ненароком вырвалось, имел в виду Огородникова как злостного похитителя золота, а как человека, безусловно, жаль. Касаемо женитьбы, так затягивать намерений нет, имеется на примете особа.

– Неужели? – оживился Ракитников. – И кто же она, заслужившая ваше внимание?

– Ксения Подкорытова.

– Хм, из крестьян, но видная девушка, привлекательна однако. И какова же стадия?

– Подступиться не позволяет, ссылается на помолвку с… – Мыльников осёкся.

– Ну-ну, замялись, с кем же помолвлена?

– С тем самым Огородниковым, теперь, как следует, оказавшимся утопленником.

– Вот как. Узнает девушка, так в печаль впадёт. Жизнь продолжается, погорюет и успокоится. А при вашем, Степан Тарасович, старании и по-иному на вас посмотрит, иначе рассудит. Предполагаю, упрямствовать не станет, от низкого сословия подняться захочется, не устоит. Женские натуры завсегда в волнениях как бы в девках не засидеться, стремятся выгодно замуж выйти. А если в сомнения девушка ударится, так упорство, любезный Степан Тарасович, проявите и настойчивость, они непременно результату помогут.

– Будем стараться, – воодушевлённо ответил урядник, подхваченный поддержкой исправника. – Будем стараться, Святослав Герасимович, – повторил Мыльников и про себя подумал: «Уж как буду. Теперь у Ксении лопнули путы помолвки, канули в воду, в прямом и переносном смыслах. Ох и ужаснётся, как до ушей известие донесу…»

– Составьте, Степан Тарасович, извещение родителям Огородникова о гибели их сына. Я подпишу, и направьте по месту их проживания. Где они пребывают?

– Помнится, в селе Нюя, на Лене, вроде как в двухстах вёрстах от села Витим, может, менее.

– Вот-вот, уж будьте любезны без промедления. Печальное письмо получат, а ничего не поделать, не изменишь, не мы в том повинны.

Полагать надо, с каким удовлетворением принял Мыльников к исполнению поручение Ракитникова. Сиюминутно мысленно своё видение обратил развернуть Ксению к своей персоне и с этим он медлить не будет, не надо затягивать, пока ветер подул в нужном направлении.

На следующий день, а вернее, вечером следующего дня, Мыльников посетил жилище Подкорытовых.

– Если по пожару, так дополнить ничем не помогу, что знал, изложил исправнику. – Семён подставил табурет Мыльникову.

– Нет, нет, Семён Савельевич, с этим всё улажено, виновник установлен и дал признание. По другому поводу пожаловал. – Мыльников придвинул стул к столу и присел. Оглядел всех домочадцев, взгляд задержал на Ксении: «Боже мой, как хороша!» Из кармана достал конверт, деловито раскрыл, извлёк бумажный листок и сухо проронил: – Документ поступил в канцелярию с изложением на Никиту Огородникова.

– Что с ним?! – вскинулась Ксения с лавки, с широко открытыми глазами от нетерпения узнать новость о любимом.

«Ох, как встрепенулась, словно птица с гнезда взметнулась. Спешишь, девонька, сейчас удовлетворю твоё любопытство – так вновь на место присядешь», – ехидно подметил Мыльников и продолжал:

– Вообще-то поручено мне сие содержание довести до родителей Огородникова, а вы не родственные души, так, казалось, и незачем знать о написанном…

– Да что же с Никитой, как он?! – взволнованно перебила Ксения урядника, продолжая стоять и неотрывно глядеть на белый бумажный лист, так бы и выхватила его.

– Поскольку Огородников знаком с вами, бывал в гостях, знамо, и помолвлен с Ксенией, решил уважить, довести и до вас документ.

Подкорытовы смотрели на Мыльникова, были напряжены и в предчувствии недоброго, а тот смаковал свою речь, оттягивая суть, хотел молнией обратить на них гибель Никиты.

Развернул листок и своими словами приступил:

– Доподлинно читать не стану, как заметил поначалу – не положено, а изложение таково: каторжанин Никита Данилович Огородников считается утонувшим при связке леса в плоты на лесозаготовках. Несчастье произошло в средних числах июня сего года в Киренском затоне.

– Как же так?! – в сердцах и с болью в груди вырвалось у Ксении. – Не может быть! Никак не может!..

– Может, дорогая Ксения Семёновна, может, уже случилось. – Мыльников легонько потрепал бумагу над столом, она издала лёгкий шелест, тревожный, зловещий. – Документ не абы какой, а казённый и печатью заверенный. Ушёл под плот и не всплыл, попытки спасти не увенчались успехом. Сожалею и, если хотите, соболезную вместе с вами. Жалко, погиб человек такой страшной смертью. Ни приведи господь кого к такому исходу.

– Дела-а… – отреагировал Савелий Елисеевич, скрутил самокрутку, закурил, молчал, уставившись в пол, погрузился в грустное раздумье. Прикурил, от волнения скомкал самокрутку, зажал в кулаке, не чувствуя тления табака.

Фёкла Капитоновна шёпотом запричитала, накладывала на себя крест, и расплакалась. Слезами взялась и Ксения. Только Семён сидел, нахмурившись, резко поднялся:

– Не иначе кто помог в этом, свести Никиту со свету, не иначе. Бывалый, крепкий в теле – и на тебе… Нет, тут как-то не вяжется, в голове не укладывается…

– Такова действительность, Семён Савельевич, уж извините, донёс до вас неприятную весть. Самому не верится, – говорил Мыльников, скрывая истинное настроение: «Эко как обожглись, в печаль ударились». Глянул на Ксению: «Ничего, перемелется, перетрётся, а там и породнимся. Всё к тому шло, по-нашему выйдет!»

Мыльников пару минут посидел, вроде проявил сочувствие, встал из-за стола:

– Ну, я пойду, дела безотлагательные имеются. – Вложил бумагу в конверт и положил в карман, направился к порогу.

Ошарашенные Подкорытовы не отреагировали на уход урядника, никто его не проводил. Скорбь, уныние и печаль вселились в избу и души всего семейства. Более всех страдала Ксения, никак не могла принять ужасное известие, не верила в гибель Никиты, не укладывалась в голове его смерть. Не стало Никиты, дорогого, любимого ею человека. «Не может быть! Не может! Он жив и вернётся, обязательно вернётся, не подвело бы здоровье. Надо же, оказывается, Никита отбывал невинную повинность вблизи уездного города Киренск. О, знала б, так отправилась к нему. Да кто знал-то?!» – сокрушалась девичья душа.

Потекли унылые, тягостные дни, они тянулись более продолжительно, и даже благоухающая зелень и яркое согревающее землю солнце не растопляло грусть, не вселяло ни капли радости. Откуда весёлости и радости теперь было взяться, вряд ли кто может вернуть, восстановить это состояние. Может вернуть радость, но только тот, кто предстанет пред Ксенией – Никита, живой и в здравии… Но предстанет ли?..

30

Утром Никиту разбудил скрип дверей. В зимовье вошли двое: вчерашний незнакомец и женщина преклонных лет, сухонькая, шустрая по натуре.

– Живой, – констатировал незнакомец, взглянув на Никиту, пытавшегося подняться.

– Лягай, не суетись, – призвала бабка, прощупывая взглядом больного.

– Кто вы?.. – испытующе вопрошал наш герой.

– Я Демьян Караваев, неуж запамятовал уже моё лицо, а это моя соседка – Лукерья Прокопьевна, она мне, можно сказать, заместо матери родной. Поселенцы мы, в устье речки Мандры восемь дворов, восемь изб стоят, малое хозяйство