Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

на льдину, палкой себе помогает, благо лёд идёт сплошняком, друг о дружку трутся. У меня сердце замерло, живота не чую и ноги ватные. «Боже мой, что будет?!» – голова пухнет. Глаза не отвожу, смотрю пристально, народ стоит, ахает. Нюра моя словно окаменела, лицо бледное, руки на груди скрестила, губами шевелит и стонет, вот-вот разрыдается. Жалко её, а сына ещё жальче. Нюра на берегу, а Юрка от гибели спасается, хоть волком вой. Да разве ж этим воем поможешь? Добежал до середины реки, дале бежит, льдины выбирает, на какую ловчее заскочить. Три четверти реки одолел, а льдины стали наползать одна на другую, местами расходиться, полыньи появились меж ними. Гляжу, через полыньи перепрыгивает, а они разные, одни узкие, другие ширше. Не так и далече оставалось, и надо же – в полынью угодил. Внутри у меня всё как оборвалось. Стиснул челюсти, ажно зуб треснул. Юрка барахтается, за край льдины цепляется, а влезть на неё не может. Ладно, догадался, не растерялся – палку меж льдин определил, благодаря ей и вырвался из плену. Льдины сомкнулись. Задержался бы мой Юрка, не выбрался бы из воды, вмиг раздавило. Тут Господь спас, не иначе. Перед берегом опять в полынью, но тут вынужденно – слишком широкой оказалась. Так вплавь взялся до нас добраться. Сломя голову я до него. Подплыл, конец палки схватил, кричу ему: «Держи крепко второй конец, не упусти!» Вытянул его до выдавленного водой льда на берег. Люди помогли нам обоим выбраться. Я-то ладно, а он мокрый до костей, озяб, дрожит, дышит тяжело, задыхается, испуг и радость в глазах. Бегом до избы. С Нюрой раздели, водкой натёрли, под одеяло его и шкурой накрыли. Но всё ж приболел, да крепко приболел, телом горяч и в бреду маялся. Если бы не бабка Лукерья, кто знает, какой исход наступил бы.

Караваев замолчал.

– А чего ты, Демьян, на прииски не подался? – Никита отвлёк его вопросом от нахлынувшего воспоминания.

– Слыхал я про прииски, и к нам на Мандру посыльный как-то прибыл, вербовал нашенских мужиков на привлекательные промыслы, горы золотые сулил, но сколь с тех мест людей встречали, так про иную жизнь плакались. Никто и я с места не тронулись, послушали вербовщика на том и попрощались. На кой нам золотые жилы с имя деньгами тяжкими? Наслышан и дивлюсь на рабочих, по глубокой осени покидающих прииски. Возвращаются с деньгами, еле посильным трудом заработанными, а в слободе Витимской с ними с лёгкостью расстаются, не добравшись до дому и семьи, – пропивают, гуляют, в кутежах на всю ширь, пока карман не опустеет. А у нас, на Мандре, мирно, воля, свобода куда благодатнее, чем богатства. Живём своим трудом и на себя трудимся. Где злато-серебро сверкают, там зло и зависть верховодят, с ума людей сводят. Счастье не в том, что в богатстве купаешься, а в чистоте души и достаток умеренный имеется. Вот ты сам-то от чего в пагубу попал?

– От шкурных людей замешано.

– О-о, от той самой зависти и зла недобрых людей-иродов, так что мотай на ус, а ты говоришь: прииски.

– По другому зацепу, по злому умыслу, Демьян, я попал в беду.

– В ту или другую беду – всё одно с золотом связано, – стоял на своём Демьян, отчасти он был прав и Никита согласился. Не было бы золота, так не смог бы его Мыльников в оборот взять, хотя, кто знает, и другой способ мог выдумать, змея найдёт кого ужалить, на ком яд спустить. Тот ещё злыдень оказался, поискать, так днём с огнём не сыскать. Неужель Господь таких не зреет, или до поры до времени терпит?

31

Много речушек и ключей, впадавших в Лену, Никита преодолел, прежде чем достиг речки Шумихи. Где вброд, а если встречались узкие ручьи, то их перешагивал, все они с чистой леденящей водой, хариус в которой и обитает, в них его пристанище, среда обитания, почему и устремляется в период ледоходов до самых дальних речных артерий. Пару раз отвлекался на ловлю рыбы, нанизывал на прутья, обжаривал над огнём.

После ночлега на Шумихе, на следующий день, а это по счёту пятый, как покинул Мандру, Никита по совету Демьяна Караваева подался до Паршинки. Той самой, от которой следовало срезать дугу Лены, сократить восемь вёрст пути. Широкой лентой река уходила на север, Никите же предстояло двигаться на восток, через перевал, попасть в долину Накипной.

Свернув на нужное направление, оказался в ином окружении – серость и угрюмость, оголённые корни сосен виделись щупальцами, цепко ухватившимися в землю, плотный лес всё более сгущался по ходу движения, отчего наступила сумрачность, появился густой мох, местами толщиной чуть ли не до колен, идти стало труднее. Деревья высокие, великаны разнолапистые обступали, средь их вершин небо в пятачок виднеется. Никита не из боязливых, но внутренне почувствовал охватившее его необъяснимое беспокойство от таинственности тайги, да и усталость брала своё, и старался отогнать возникшее волнение.

Ветки елей, вытянувшиеся от стволов, мешали ходу, то и дело приходилось отводить в сторону, прежде чем миновать их, ступить и шагать по густому мрачному лесу. В сумраке вечера следует быть внимательным, не напороться бы очами на игольчатую лапу.

Одолев три версты, набрёл на озеро. Об этом озере Демьян не предупреждал, возможно, запамятовал или не знал о нём вовсе. Оно словно растянутый блин, в длину сто саженей, в ширину – шестьдесят, берега не топкие, но изрядно заросшие камышом, вплотную стоит дремучий лес. С виду озеро как озеро, водная гладь зеркально отражала вечернее небо, была неподвижна и тиха, ни ряби, ни малейшего волнения, дышала застойным испарением. Похоже, это огромное стеклянное полотно, брось камень – расколется со звоном.

Собрав сухих дров, развёл огонь. Дорога вымотала, устал, пока в котелке кипятил чай, нарезал вяленого мяса, достал сухари, благодарил мысленно Демьяна Караваева и Лукерью Прокопьевну. Не они, так сгинул бы от недуга, а тут и в дорогу едой снабдили, котелок вон какой вручили. До чего славные сибиряки. Есть на земле русской сердечные люди!

Насытившись, Никита расстелил оленью шкуру, улёгся на спину, вглядывался в ночное небо. «Хороша подстилка», – отметил про себя, уж какую ночь оказывавшая ему полезную услугу. Костёр догорел, Никита уснул, но в полночь его разбудил необычный шум. Привстал, огляделся. И тут заметил, как озёрная гладь всколыхнулась, зашипела, издала звук, похожий на стон, создавалось впечатление, что озеро дышит. Что-то над ним заухало, жутко заохало, вода взялась волной, мигом улеглась и всё стихло.

В памяти Никиты всплыли ужасы, испытанные им в детстве