Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

33

Приближаясь к Чуе, Никита услышал крик человека, взывающего о помощи. Неизвестный явно либо чего сильно испугался, либо попал в страшную беду. Насторожился, крепко ухватив в правую руку топор, продолжал продвигаться, но ступал с осторожностью, вглядывался меж просветами деревьев. Кто это может быть, почему взывает о спасении? Один или с ним рядом кто-либо? Но если бы кто был рядом, помог бы.

Пройдя некое расстояние, впереди открылась водная гладь Чуи. Крик же раздавался в саженях тридцати от берега. Под ногами стало чавкать почва, явно болото и, по всей вероятности, оно невеликое и вытянулось вдоль речки.

Но что это, мелькнула мохнатая особь, и поразился: «Медведь!» Стало понятно, зверь загнал человека в топь, а сам не желает рискнуть достать его, опасаясь завязнуть в болотной каше, а может, проявляет любопытство.

Никита осмотрелся, вокруг никого из людей. «Повстречались и теперь один на один», – мелькнуло у Никиты.

Срубил нетолстую берёзку с разветвлением, срезал ветки, затесал должным образом, получилась добрая рогатина. С заострённым оружием и топором Никита пошёл вперёд. Шумел голосом, горланил с намерением отпугнуть косолапого.

Медведь от появления крикливого существа насторожился, привстал на задние лапы, присматривался к угрозе, насколько она опасна.

Человек необычный – руки удлинены древесным колом и деревяшкой с железным наконечником, во взгляде уловил решимость к схватке, обросший и в сером обличии. Таких доселе не встречал. Побыв с минуту в раздумье, медведь недовольно рявкнул и подался в чащу хозяйствовать в своих таёжных наделах. Нет, не испугался медведь Никиту, его заставила отступить осторожность. Издав победный возглас и дабы вселить страх в зверя, Никита направился на крик человека, взывавшего к содействию.

Бедолага барахтался в трясине по грудь и продолжал оседать в тухлую жижу. Никита подобрался насколько возможно и подал конец рогатины, бедняга цепко ухватился за конец древка, активно пытаясь помочь себе выбраться из болотного зева.

Оказавшись на суше, неудачник, счастливый в спасении, отдышавшись, произнёс:

– Сам Господь подослал тебя вовремя! Прямо в урочный час, ажно не верится. Кто ты, мил человек?

– Прежде ответь, кто ты и как сюда попал? – Никита с подозрением разглядывал незнакомца. Огляделся, нет ли кого по близости, не вернулся ли и не залёг в засаде медведь.

– Со мной просто, живу в устье Чуи, поселение малое там, всего пятнадцать изб, рыбный и пушной промысел ведём.

– А почто один оказался здесь?

– У нас мужики порознь промышляют, единолично.

– На чём же сюда добрался, пешим ходом?

– Зачем пешим, на лодке отшестовался, всего-то семнадцать вёрст, течение небыстрое, без водоворотов. – Спасённый отряхнулся от грязи и водорослей, дыхание стало ровным. – Да чего стоим, пошли до избушки и лодки, там всё добро моё, переодеться надо б. Тебя как звать-то?

– Никита.

– А меня Мефодий Бурлаков. Дай бог тебе, Никита, здравия и удачи, думал, погибель пришла. Рыбу потрошил и в бочке засаливал, а явился медведь и учуял, меня отогнал и в болотину загнал, загнал и разглядывал ради любопытства, а я возьми да увязни – и давай орать, а кому, и сам не знаю, на много вёрст ни души. Ружьё в лодке, отпугнуть-то нечем, пришлось в зад пятками двигать, а тут холера возьми – и провалился. Не думал про болото это, внимание никогда не обращал, на вид так себе, вроде трясина невзрачная с мокрой травой смешана, а оказалось, ни приведи господь, западня та ещё! Вроде за ноги вниз никто не тянет, а оседал телом. Такой озноб от страху душу охватил, а в голове вся жизнь пролетела. И ведь никто б не нашёл меня, сгинул со свету, ох и беда бы была. Ан нет, ан нет, есть Бог! А за что меня наказывать: не грешил, не обманывал, своим трудом питаюсь. Знал бы ты, Никита, как счастлив я избавленью, руки-ноги целы, живой! – оживлённо восклицал Мефодий, и его радость можно было понять.

Подошли сначала к лодке, привязанной к валуну, рядом ключ, в нём бочка с засоленной рыбой, медведем не тронута, рядом пара пустых. Поодаль зимовье, оно как вросло в землю, напоминает землянку.

– Мефодий, угодье тебе принадлежит?

– Моё, так что милости прошу в гости.

– Выходит, с устья поднялся и рыбачишь?

– Это первое зимовье, выше шести вёрст – второе. Хариус, ленок, таймень ловятся с избытком.

– И куда ж бочками ловить?

– На торг, живу этим. Солю, вялю в селе Витим кабаки, постоялые дворы и проезжий люд хорошо берут, скупают. Товар завсегда спросом пользуется, не залеживается, и семейство сыто. Пошли в избушку, угощу тайменем, вчерась засолил, само то под горячительную настойку.

Вошли в зимовье, расположились на нарах у стола. Никита полез в свою котомку достать съестное, но Бурлаков остановил:

– Оставь. У меня своего в избытке. – Мефодий живо выложил большой малосольный кусок тайменя, отваренную картошку и хлебные лепёшки, венцом стала ёмкость с настойкой. – Присаживайся, Никита, дороже тебя гостя никогда не принимал, свалился ты с небес, не иначе. Расскажи кому, не поверят, а оно, видал, выкатилось. Ох и рад я, это ж надо, с жизнью прощался, ан нет, не время, оказалось, знать, многие лета ещё буду свет коптить, речки бороздить.

– До каких пор по Лене ходил?

– Далее речки Накипной не поднимался, раз побывал, так убедился, Чуя богаче будет.

Выпили, закусывали, Бурлаков не мог нарадоваться Никите и своему избавлению:

– Ты, Никита, точно от Бога, и я в рубашке родился, надо ж, прямо к моменту прощания с жизнью явился.

– Чего там, славно добром кончилось.

– Куда ноги свои несёшь, каким боком на Чуе оказался? – Мефодий резал ножом рыбу, складывал в чашку и придвинул к гостю.

– Беглый я, с каторги скрылся, а дорога лежит до Бодайбинской резиденции, золотых промыслов. Слыхал про такие?

– Как не слыхать, премного наслышан. Сколь людей прошли, проехали через Витимскую слободу, и ссыльнокаторжные и наёмные. А сколь не вернулось, одному Богу известно, да и ён со счёту сбился. Иной раз подобные тебе бежали мимо Витима и Пеледуя, так многих стражники вылавливали, кого стреляли, кого возвращали, а кто скрылся о тех, ни слуху ни духу, живы они или нет – никому не ведомо.

– Не из той масти я каторжанин, подставили меня с золотом и осудили ни за что ни про что.

– Не понятно мне, растолкуй, – удивился Мефодий.

Никита и поведал свою грустную историю.

– Ого-го, это ж надо через край горя хлебнул. Не спрашиваю, как далее поступишь, но истинно желаю тебе все беды