Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Ну, ну, пошли, неча расслабляться, под сосной и полегчает, хвоя – вещь целебная.

Сорока нехотя привстал, со стоном поднялся. Его подхватил под мышки Прокудин, помог страдальцу покинуть избушку. Повели поодаль.

– Куда, черти, меня тащите, зачем далее от зимовья? – взмолился жалобно Сорока. – Забить вздумали, дьяволы! – набрав воздуху, выкрикнул Матвей.

– Как можно про то подумать, ты в уме? – С этими словами Крюков хватил камнем по затылку Сороку. Тот обмяк, издал свой последний в жизни выдох. – Пошли, Гаврила, растрясём Матвееву котомку. – Крюков бросил камень у тела Сороки.

– А ведь почуял смерть свою, встревожился, понял, неспроста до сосны потянули.

– Не первый день чуял, догадывался, бросим или задушим. Соображал: на кой он нам в тягость при его хворобе.

– Ох и жизня наша, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь, где конец свой увидишь, – вздохнул Прокудин. Шёл и глядел на затылок Крюкова и вдруг осенило: «А ты тот ещё злыдень. Не бродит ли у тебя мысля и меня вслед за Сорокой отправить и всем золотом завладеть? Погоди, Трофим, с жиру рано беситься, не первый год тебя знаю, угомоню я наперёд, а не ты меня, собака…»

Крюков с оживлением развязал котомку Сороки, извлёк мешочек с золотом, снял с него шнурок, содержимое высыпал на столе землянки, предварительно рукавом смахнув крошки. Самородки тусклым жёлтым блеском показали свою ценность.

– Не терял времечко Матвей, сколь наковырял золотого запасу, – тревожа пальцами самородки, произнёс Крюков.

– Как делить возьмёмся? – Прокудин взял один самородок, рассмотрел его и вернул на стол.

– На глаз прикинем, мне чуток докинем, моя заслуга – я Сороку положил.

«Вот в том и есть твоё нутро гнилое, Трофим, во всём выгоду зришь, знать, и меня наметил со свету сжить, как из тайги выберемся. Пока у меня золото, оно покою тебе не даст, жаба давит. Знать, приберегаешь для удобного случая. Как бы не так, чума ты ядовитая…»

– Кто бы спорил. Раскладывай на две равные кучки, потом от моей доли один самородок и отложим в твою сторону, а я пока огонь разведу, чай поставлю. – Прокудин отошёл к печке, косо бросил взгляд на Крюкова, склонившегося над столом и с пристрастием принявшийся за делёжку золота. Руки у него потряхивало, глаза горели огнём, а душа трепетала от добавки драгоценного металла.

«Когда представится удобный момент, как не этот». – Прокудин выбрал крупное полено, но отложил в сторону, а взял в руки топор, выпрямился, бесшумно за спиной Крюкова подошёл к нему и размахом со всей силы опустил обух на его голову. Крюков закатил глаза и полуоборотом свалился на пол землянки бесчувственным. Прокудин приложил и второй удар для верности и произнёс:

– Так-то будет вернее.

Убийца сгрёб самородки и сложил в свой мешочек, обвязал, потряс в руке, почувствовал его возросший вес. Забрал и золото Крюкова. Всё уложил в свою торбу, взвалил на плечо, поднял топор, он ему понадобится в дальней дороге. Прежде чем выйти из избушки, глянул на тело Крюкова и изрёк:

– Не скучай на том свете, Трофим, все когда-нибудь там окажемся, а мне не время, шагать надобно.

Промысловик Карамышев, охотившийся в урочище ручья Романова и соседних распадках, обнаружил два трупа через несколько дней, когда появился подлатать крышу зимовья, поправить навес. А тут такое! Пришёл в ужас и бросился назад до Воронцовки. Сообщил начальству затона. Направили троих рабочих и двоих казаков опознать, если смогут, и прибрать покойников.

Карамышев в расстройстве убрал железную печку, снял трубу, вытащил остеклённую раму с избушки, всё это перетащил в другой распадок, где и устроил новое зимовье. А это забросил – и сюда не ногой. Страшит и не к душе, коль произошло убийство.

36

Ночь в заброшенном зимовье прошла точь-в-точь, как провели предыдущую и поделились Белоногов и Шаповалов. Никита удивлялся звукам странных шагов и стонов, не находил им объяснения.

– Точно нечистая сила, оттого охотник и оставил избушку, – соглашался Никита, оглядывая поутру окрестности, прилегающие к зимовью. – Ни следов, ни запахов, а жуть гуляла вкруг да около.

Чай пили молча. Шаповалов с Белоноговым наслаждались угощением из котомки Никиты, а то всё подножным кормом довольствовались.

Расстались, пожелав друг другу удачи и веры, а куда без неё, вера всегда даёт надежду к лучшему.

Никита смотрел вслед удалявшимся каторжанам, они не оборачивались, и через минуту их поглотила дремучая тайга.

На третьи сутки пересекли неизвестную речку, впадавшую в Витим.

Наткнулись Шаповалов и Белоногов в глухомани на клочья одежды, человеческий череп и частично ломаные останки костей. Вблизи лежал топор, он изрядно заржавевший, топорище взялось налётом лесной плесени.

– Ба! – воскликнул Шаповалов. – Да тут изрядно кто-то свирепствовал. Кто ж тот несчастный, попавший явно в лапы хозяину тайги?

– А может, был убит, а лесная тварь – звери, птицы и грызуны – употребили плоть? – предположил Белоногов.

Недалече валялась торба, со временем она превратилась в труху. Шаповалов пнул, она порвалась и обнажила содержимое – нехитрые истлевшие вещи и два кожаных мешочка. Оба склонились, развязали и изумились – самородки! И их немало. «Тебе на!..» – удивлялись находке путники. Явно человек шёл один, и его никто не убивал и не грабил, а судьба свела с медведем, и схватка с ним оказалась роковой. Ясно одно – бедняга, имея золото, сбежал с приисков, не повезло, не воспользовался им, а лишился жизни. Шаповалов и Белоногов задумались: «Может ли принести счастье от несчастья владельца самородков? Погиб или за грехи какие наказан?..» И всё же обнаруженному золоту обрадовались, может, это оно и есть та плата за все вынесенные страдания и обоим воздаст благополучие.

Никита вначале шёл под впечатлением таинственной лесной избушки, но вскоре мысли возвратили к действительности.

Сейчас он шагает по тайге и должен покрыть расстояние, проделанное Шаповаловым и Белоноговым до встречи с ними. А что делать дальше? Как поступить, дойдя до намеченной цели? С чего начать, где появиться, в резиденции или на прииске? В резиденции опасно, немедля схватят, и не успеешь обмолвиться ни с Герасимовым, который мог бы выслушать и понять, ни с Аврамовым, доверившимся ему во всём.

Вспомнив начальство, Никита встревожился: «А вдруг не окажутся Герасимов и Аврамов на прииске?.. – холодок пробежал по спине. – Мне не с кем тогда будет постоять за себя, выказать истинных виновников в его бедах. – Вселяла уверенность. – Раз Шамонов похищает золото, значит, при нём оно имеется, прячет или передаёт Мыльникову, тут только умело раскрыть поганцев. Пустое дело – в одиночку доказывать, кто прав кто виноват, призвать к справедливости. Никто не прислушается,