Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Белоногов и Шаповалов напряглись, не знали, как поступить, человек появился внезапно, а кто он и не выльется ли для них неприятностью? По виду незнакомец угрозы не представлял, лицо измученное добродушное, главное – не солдат, могущий преследовать беглецов. Погоня явно прекращена.

– Доброго вечера, миряне, – нарушил Никита тягостное безмолвие.

– Доброго, доброго… – ответили беглецы, но всё же решили удовлетворить своё любопытство и упредить немилость: – Никак хозяин зимовья, а мы без ведома малость его обжили, однако, не замедлив, покинем, коли укажешь.

– Сей избушке я не хозяин, сам иду мимо, держу путь на прииски. И вы туда же?

– Нет, бывали там, так обратно шагаем, – ответил за обоих Афанасий.

– А чего не баржой, край плот сколотили б – и самосплавом, к чему лесами ноги тереть? – Никита вглядывался в незнакомцев, и ему сдавалось, он эти лица где-то видел. Да, встречал! Ошибки не должно быть – каторжане с открытых горных работ. Выходит, сбежали, ушли от погони и пробираются тайгой. – Чудится мне, не иначе вы беглые.

Еремей с Афанасием переглянулись.

– Не взирайте косо, сам с каторги сбёг, – успокоил Никита.

– Да и иди ты? С тюрьмы иль с Нерчинского рудника?

– Ни с того, ни с другого, с Киренских лесозаготовок.

– Думаешь на золотых промыслах укрыться, так в интерес властям попадёшь, там служивых хватает, нос по ветру держат, скрутят, опутают ноги.

– Дела у меня там неотложные, – вздохнул Никита.

– От дела к делу витаешь, не зная, где пристанешь, тебе видней, куда голову сунуть, в том мы не советчики. – Еремей рукой махнул в сторону избушки. – Чего стоим, давай присядем у зимовушки.

Белоногов и Шаповалов присели на лавку, Никита примостился на пеньке.

Белоногов и Шаповалов рассказали о своих несчастьях, Никита раскрыл свои беды.

– То-то, смотрю, черты лица знакомые, так ты Огородников – старший смотритель с шахты Аврамова. Надо же! – воскликнул Еремей. – Оброс бородой, так и не приметить сразу. Слыхали о тебе, как загремел с золотом, как же, весь прииск гудел, диву дивились. – Чего вертаешься, не страшит в петлю шею сунуть? Есть там кому верёвки накидывать.

– Сказал, дела у меня там.

– Рисковый ты, Никита, ох рисковый, – замотал головой Шаповалов. – Мы с Еремеем одной бедой неправедной спутаны, а тебя похлеще закрутило.

– Имеется задумка, а как сложится, куда выведет, пока не разложил, по ходу расклад прикину.

– Рисковый, рисковый… – повторил Шаповалов, глянул на небо, перекрестился. – Дело к ночи, так пора бы заночевать.

– Зимовье вроде брошенное. Оконный проём пустой, печки и трубы нет, явно бесхозная избёнка, – заметил Никита.

– Э-э, скажем больше, лесная хата странная, кошмарная. Ночь сегодня не спали, маялись, но слава богу, обошлось, – Афанасий перекрестился.

– Чего так?

– Где-то в полуночи что-то в углах зашебаршило, потом заохало, привстали – никого. Стоны послышались тихие, а снаружи избушки вроде кто топчется и тяжко дышит и с хрипотцой и пуще стонет. С содроганием вышли, огляделись – никого, вернулись, легли – опять стоны и топот наружный. Почти до рассвета страсти слушали, не вразумить, не внять непонятное. Жутко, по коже мороз не раз пробегал. Неизбежно, сила нечистая бродит, аль дух скверный избушку охраняет.

– Ни ножа, ни топора, чем защиту держать не знаем, оттого и больше страху набрались, кулаками-то не одолеть нечистую, – добавил Еремей.

– На байку похоже. Не померещилось? – засомневался Никита, однако вспомнилась лесная избушка у Нюи, где натерпелся страху.

– Кой там, вдвоём же и одно пережили, – затвердил Афанасий.

Еремей вспомнил, как в деревне, до того как оказаться на Ленских приисках, люди рассказывали о банниках. Домовые в избах живут, всем известно, а банники в банях обитают. Так тоже страсти бывали, а верить им или нет, так кто знает. Банник этот – вроде как старичок худой и с бородой, с непокрытой головой и завсегда босой, его никто не видит, а он примечает всякого, кто парится, моется. Бояться его нечего, никому не вредит, но стоит кому после помывшихся на третий помыв пойти, а ещё хуже – на четвёртый, так тут остерегайся, может до смерти запарить или подлость совершить – поскользнётся намыленный человек и ушибётся крепко. Не нравится ему, если баню чрезмерно долго используют и люди разные окромя хозяев моются, оттого недовольство проявляет, злобится. Но Еремей не стал про то говорить – или засмеют Афанасий с Никитой, или ещё более страху на них нагонит, а впереди ночь предстоит провести в лесной избушке.

Неведомо было Белоногову и Шаповалову, а и Никите, какова три года назад в зимовье разыгралась ужасная трагедия. В избушке оказались трое матёрых преступников, сбежавших с Бодайбинских золотых промыслов – Трофим Крюков, Гаврила Прокудин и Матвей Сорока.

Отработав три добычных сезона на промыслах, по свойственной им сноровке сокрыли около десяти фунтов золота. Сроки осуждений у каждого по пятнадцать лет под строгий присмотр. Не собирались остальные двенадцать годов задарма и тяжко кайлить породу. Сумели похитить самородков – и долой с приисков.

Не повезло Сороке – при погоне одна из пуль, выпущенная из винтовки казака, попала в ногу. Кость не задела, но взялась раной. Продолжал бежать, припадая, не до боли – спешил за сотоварищами. Стерпел, и удалось всем сообща скрыться. Рана кровоточила, через несколько дней пути конечность опухла, отяжелела, хуже того – загноилась.

Крюков и Прокудин проявляли скрытое недовольство тем, что замедлили ход, приходилось поджидать, а где и помогать Сороке.

Вышли на зимовье, что на ручье Романова. Сорока обрадовался, здесь передохнёт, переведёт дух, займётся раной. Но накрыл жар, временами выступал пот, и нестерпимо ныла нога.

Прокудин и Крюков, уединившись, размышляли.

– Совсем плох Сорока, немощный, с ним не покрыть тайгу, – говорил Крюков, сверкая зло глазами.

Прокудин вторил:

– Бросить его – и айда, чего с ним нянькаться, не жилец он, а тащить на себе живого покойника не собираюсь.

– Так грохнуть его – и баста, золотишко прибрать, ему уже оно ни к чему. Как, Гаврила, одобряешь?

– Выхода нет иного. Ну, не судьба Сороке свободу нюхать, не судьба.

– Сколь золотья за пазухой Матвея, знаешь?

– На прикидку, не меньше трёх фунтов, не меньше. На двоих прибавка недурная.

– Айда не откладывая, и так время сколь из-за Сороки потеряли, где б уже были, топчемся черепашьим шагом.

– Так сразу? Он же ещё в разуме…

– Пока в разуме и пришибём, неча мешкать, – перебил Крюков.

Крюков порывисто встал и направился к землянке, за ним последовал Прокудин. Вошли в избушку. Сорока лежал на нарах, тихо стонал, терпел боль и жар, руками поглаживал ногу.

– Матвей, пошли на воздух, чего ноздрями спёртый воздух хватать, – предложил Крюков.