Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Спасибо.

– Чем помочь, и придумать не в силах, как отблагодарить за спасение, ума не приложу. Денег с собой нет, а про золото, так в руках сроду не держал.

– Не тревожь себя. Две просьбы только исполни: помоги переправиться на правый берег Чуи и забудь, что повстречались.

– Разве ж это труд, и просить не надобно. Переправлю, вона лодка, а язык за зубами держать умею, батька с детства научил, не тревожься.

– Знаю одного с приисков, некоего Захара Кречетова, доверчивый души человек, попал он в карусель в вашей Витимской слободе. Подпоили какие-то шакалы, угрожали и обобрали, так не их, а Захара осудили и сослали в оковах. На лесозаготовках мы с ним вместе топорами махали. Правда, успел одного жулика ножом евонным же положить, а второй ухарь и оговорил, перевернул всё супротив правды, а человек страдает.

– Не говори, Никита, премного наслышан про козни местных плутов. Такое вытворяют, лишь бы выпотрошить карманы чужие, до убийств доходит. Вот чего вытворяют идолы. Одно скажу, доверчивость добрых людей подводит, расслабятся после трудов приисковых, душа-то свободу почуяла, а заработанные деньги или золотишко, что выкрали, они ж покоя не дают, а тут и подлавливают таких пройдохи всяческие. На грудь примут спиртное с ними, голова в тумане, ещё выпить хочется, ну как же, думают, друзья-товарищи окружили, а как очнутся, так в удар впадают – ни денег, ни золота – подчистую обобрали. Одно утешение – жизни не лишили. А вот по этой весне нашу слободу случай потряс. Бабу одну изобличили. Такая стерва, такая стерва, чёрт в юбке, а не баба. Веришь, за три года четверых мужиков на тот свет спровадила, травила зельем. На морду смазливая, телом справная, подкатывалась к тем, что с приисков с деньгами возвращались, а у кого и золотишко имелось. Так приголубит, напоит отравой, у того и душа отлетает. Выведали каким-то образом происки ведьмы, прознали чёрные делишки, на чистую воду вывели. Рассказывали, полицейские её хватают, она царапалась, бранными словами кидалась и хоть бы покаялась. Куда отправили, никто не знает, по-всякому не помиловали, где-то за решёткой слезами грехи отмывает. По мне, так ей бы за погубленные души петлю на шею и на сосне вздёрнуть. Шибко народ в слободе дивился и ужасался, а жить опасливо – слово лишнее сказать остерегайся, как бы супротив тебя не обернулось, ходи и оглядывайся, молчком живи и никуда не суйся. Местные слободу за глаза и за спиной шепчут – кто бандитским, кто разбойным селом называют, разницы в том нет, хотя по внешнему образу слобода так не выглядит.

– До чего ж дойти, ничего святого, – качал головой Никита.

– Ну а ты сам-то, какого роду-племени?

– Из крестьян, с Нюи.

– Где это?

– В верховье Лены, отсюда несколько сотен вёрст. Родители до сей поры там живут. – Никита перекинул разговор: – Успешно ли, Мефодий, пушнина в ловушки идёт?

– Угодье привлекательное, да по всей округе Чуи зверя хватает.

– Мохнатые соседи часто беспокоят?

– Медведи? Не-е, спокойные, друг дружку не обижаем, не гневаемся. Это сегодня казус вышел, не со зла косолапый, из любопытства и дармовую рыбу скрасть вздумал. А вот в позапрошлом году в росомаху пришлось стрелять. Иду на снегоступах, силки, ловушки проверяю, гляжу, соболя кто-то задрал, куски шерсти, лапки раскиданы, иду дальше, смотрю, след росомахи, и она тут пред другой ловушкой урчит, второго соболя рвёт и поедает. Увидала меня, бросила добычу, оскалилась и подалась меж кустарника. Этого мне не хватало. Я ловлю, а росомаха разбойничает, трофеи собирает. Не бывать этакой наглости. Приостановил на неделю расстановку силков, опосля пошёл глянуть, не покинула ли угодье? Наткнулся на её следы, да не один, олений рядом. Оба следа свежие, вот прям предо мной оставленные. По ним и отправился. Шёл скорым шагом версты четыре, запыхался. И что ты думаешь, настиг росомаху, а пред ней копытное в снегу мечется. Загнала окаянная молодого оленя по глубокому снегу, да наст к тому же. Лежит олень, глазища от страху вытаращил, смерти ждёт. Обернулась росомаха на меня, озлобилась, клыки показывает, от жертвы не отходит. Ах ты! Вскинул ружьё да пальнул в неё. Присел, подождал, пока олень оклемается, покинет место, для него страшное, а потом до росомахи. Поднял, на пятьдесят фунтов весом. Шкуру снял и подался до зимовья. Мясо не стал брать, она же и падалью иной раз не брезгует. С того времени росомах не встречал, некому пакостить, силки в покое.

За чаепитием и с разговорами ко сну отошли за полночь, она обещала быть куда спокойней предыдущих ночей, проведённых Никитой за дни скитаний, как покинул каторжную лесозаготовку.

34

Покинул Никита зимовье Бурлакова ранним утром. Плотно позавтракали, и Мефодий на лодке перевёз дорогого гостя через речку.

– Прощевай, Никита, храни тебя Господь. Не забывай, на Чуе живёт Бурлаков, может, когда и свидимся, – говорил Мефодий, крепко пожимая руку своему спасителю и обняв, как родного.

Бурлаков отчалил, чтобы вернуться к зимовью, а Никита, помогая себе палкой, служившей посохом, направился лесом в сторону берегов Витима.

Поднявшись по склону долины Чуи, пошёл верхами сопок, менее густая растительность, проще ориентироваться, позволяло видеть обозримые дали.

Предполагал достичь реки через шесть часов, получилось на полтора часа дольше.

День в разгаре, но уже перевалил на вторую половину. Вышел к невысокому утёсу, пред ним открылась широкая лента реки. Никита вздохнул:

– Витим, снова я у твоего порога, принимай страдальца. – Снял с плеч котомку, присел передохнуть, перекусить с устатку.

Костёр не разводил, не терпелось соорудить малые сплотки и оказаться на правом берегу, успеть до наступления сумерек продолжить мерить путь. От извилины реки, что была видна с утёса, всего несколько десятков вёрст Воронцовка. Нужна осторожность, ненароком не напороться бы на кого с затона. Село немалое, почитай тридцать домов и пара бараков, контора и склады.

Насытившись, Никита спустился со скалы, обогнул её по пологой стороне и оказался среди прибрежного леса, стеной стоявшего вдоль берега. Некие корни деревьев изрядно подмыты водой, две лесины наклонились и смотрели в реку, ещё одно половодье, и они свалятся.

Никита окинул взглядом русло реки, тишину нарушали лишь тихие всплески воды, омывавшие гальку и песок, играли бликами в лучах солнца. Тянуло приятной, ласкающей лицо свежестью. Он коснулся ладонями реки, зачерпнул ими воду и поднёс к лицу, умылся, повторил так несколько раз. В груди Никиты защемило от обиды, что всем этим он любуется, будучи в бегах, лишённый возможности свободно пройтись по Бодайбинской резиденции, увидеться с Ксенией и её родными, много