Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Как-то урядник наведался на склад Компании, там работала учётчиком Ксения. Подошёл, учтиво поклонился и спросил:

– Как живётся-можется, Ксения?

– Живу и живу, как все живут, – ответила девушка без желания беседовать с Мыльниковым. Он для Ксении стал более безразличен и даже противен после того, как принёс в их избу худую весть. То, что урядник сообщил в тот вечер, до сих пор отголосками отдаётся в голове.

– Помощь нужна в чём? – Мыльников пристально вглядывался в Ксению, пытался уловить хоть малейшую к нему симпатию, но, не обнаружив таковую, произнёс: – Нельзя так. Ты в печали от погибели Огородникова, – умышленно не назвал имя, – а у меня тоска по тебе гложет. Забудь былое, забудь.

– Степан Тарасович, уж ради бога, оставьте меня. Ну, не лежит моя душа к вашей милости. А Никита не утонул, сердце подсказывает.

Ксении вспомнился недавний сон.

Приснился два дня назад, он более укрепил веру – Никита жив! Идёт она будто бы по воде, как по твёрдой земле. Вода чистая, прозрачная. И вдруг вода открылась, и из её зева вышел Никита, а как оказался на поверхности реки, она стала опять ровная, тихая. Никита шёл навстречу Ксении, улыбался, распростёр руки и молвил: «Здравствуй моя голубушка, ждала меня, вот и явился. – Ксения радостно обнимает Никиту, а он шепчет: – Теперь мы с тобой, милая, во век не расстанемся…» Но сон на том оборвался, пропало видение. Оно продолжалось бы, но прервалось от возникшего в избе шума. Дед Савелий, ворочаясь на лавке, свалился с неё и громко заворчал:

– Твою ж загогулину, надо ж впервой в жизни дремаючи с лавки навернулся.

Проснулись все. Бабка Фёкла ему:

– Всегда что-то в первый раз случается. Приснилось поди что?

– Приснилось, – отвечал дед, усаживаясь на лавку. – Скакуна доброго подарили, дюже доброго, так со всего маху хотел было вскочить в седло… – Тут осёкся от того, что Семён перебил:

– А оказалось, решил лавку оседлать, да промахнулся, тут и завалился.

Все рассмеялись. Впервые смеялась и Ксения. Ей стало весело и от собственного сна, приняв его вещим, и как дед во сне вскочил на коня, а на самом деле оказался на полу и как отец пошутил над ним.

Бабка Фёкла, узнав от Ксении об её сне, про себя оценила: «Знает внучка, утонул Никита, но не принимает ту весть, не верит услышанному, надеется, вернётся Никита, вот и привиделась вода и их встреча. Всякий человек, если о чём часто думает, ему то и снится». А вслух сказала Ксении:

– Дай бог, окажется так, – и больше ни слова, не хотела бередить её душу, всё сердцу спокойней.

А меж этим воспоминанием разговор меж Мыльниковым и Ксенией продолжался.

– Ну и ну, служебному документу неверие проявляешь, – удивлялся назойливый ухажёр.

– Казённую бумагу супротив сердца неможно ставить.

– Ох, Ксения, к чему твои выдумки? Принять надо как есть, да скрепить бы души наши в церкви перед иконами.

– Что вы такое говорите, неможно супротив воли под венец – маета, а не жизнь сложится.

– Пройдёт, Ксения, твоё упрямство, поверь, пройдёт. Уважу, подожду немного, потом не обессудь… – чуть было не сорвался урядник пригрозить, да вовремя спохватился, иначе куда более обрёл бы девичью недоброжелательность.

– Извините меня, Степан Тарасович, работа ждёт.

– Работа работой, ты о себе, Ксения, подумай, – бросил Мыльников и покинул склад.

«Это ж надо так упрямиться, куражится под стать разве что боярыне, а сама – голытьба крестьянская. Не подобру, так согну по-иному, заставлю, знаю, как поступить с тобой, Ксения, – силою!..» – кипел Мыльников и острее желал ускорить воплощение своего недоброго замысла.

Всплыл в его памяти случай. Будучи на службе под Иркутском, Мыльникову довелось ехать верхом до одной деревни. А ехать следовало по просёлочной дороге, но поехал тропою, что вела напрямки. Август, тепло, кругом зелень, взявшая силу, воздух чист, наполнен ароматом листвы и цветов, слышны голоса лесных птах. Вдруг среди деревьев заметил девушку. Повернул коня, подъехал. Одета в сарафане, опрятна, на голове светлая косынка, в руках корзина, сама лицом привлекательная. Глянул сверху в корзину.

– Гляжу, половину корзины грибами наполнила, – не поздоровавшись, говорил Мыльников.

– Их ноне много, два дня дожди тёплые шли, вот и наросли, – смущалась незнакомка молодого наездника, да к тому же при офицерской форме.

– Как звать-то?

– Люба, – ещё более смутившись, назвала своё имя.

Мыльников соскочил с коня, привязал его к дереву.

– Вот уж мужу жаркое приготовишь.

– Незамужняя я, а бабушку свою накормлю и сама покушаю, вдвоём живём. – Робость девушки обозначилась в глазах и на щеках.

– Давай-ка, Любаша, я помогу корзину добрать.

– Что вы, господь с вами, сама управляюсь.

– Не отказывайся, не могу отказать себе в таком увлечении, страсть как люблю грибы собирать.

– Как желаете…

– Одна, и не боишься?

– А чего бояться, деревня недалече, а волки не водятся.

– Что верно, то верно, не водятся, – улыбался Мыльников, глядя на стройную фигуру Любы, её голубые глаза, алые губы и упругие груди, отчего приятная дрожь прошла по всему телу.

Мыльников приблизился к девушке, взял в левую руку корзину, правой стал перебирать грибы, они молоденькие, не червивые.

Огляделся кругом, вроде как ища взглядом грибы, на самом деле осматривал, нет ли кого в лесу, одна ли здесь эта девонька?

Ни души. Мыльников поставил корзину на землю. Взял за плечи девушку, та отняла от себя его руки:

– Руки-то не кладите на меня.

– Чего пугаешься? – снова взял её за плечи. – Дай глянуть на тебя внимательно. Может, замуж возьму, уж сильно мне понравилась, – самоуверенно произнёс стихийно появившийся ухажёр.

Красной краской взялась Люба, оторопела, не знает, как поступить, как освободиться, чуя недоброе.

Мыльников крепко обнял девушку, прижал к себе и повалил наземь. Люба как могла отталкивала от себя наглеца, хотела закричать, но голос сорвался, от испуга застрял в горле, да и «ухажёр» прикрыл её рот, прошипел:

– Будешь орать – задушу.

Силы как сразу пропали, обмякла и застонала от безвыходности, верхушки берёз закружились перед глазами, голубое небо от слёз оказалось завешенным туманом, стало серым, обрело бледный вид, горькая обида и гнетущая тяжесть заполнили душу, свет стал не мил.

Опомнилась Люба, когда незнакомец поправлял на себе форму, отряхивался. Вскочил на коня, смотрел на неё сверху, улыбался, довольный собой. Потом строго предупредил:

– Возникнет случай встретиться где, так ты меня на знаешь! Иначе шашкой пройдусь и хату бабкину спалю! Гляди у меня!

Дёрнул за узду, прихлопнул ногами бока коню – дал понять трогать и уехал не оборачиваясь.