Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Ишь, глаза заблестели, не радуйся, послаблений не жди, заготовка леса потяжелей рудников, и всё через руки и пуп.

– Ваше благородие, непосильный и подневольный труд – он всюду тяжкий. И здесь вынесу, куда деваться.

– С сего дня поселят в бараке, да смотри, средь ссыльных смуту не заводи и на побеги не соблазняй, а не то… одним словом, если не дурень, надеюсь, понятно изложил, тут снисхожденья не жди, сразу в расход.

– Ваше благородие, просьбу можно изложить? – спросил Никита.

– Валяй, – бросил с безразличием офицер.

– Оставили бы, как и меня, на лесоповале Захара Кречетова, мужик жилистый и в теле крепок.

– Чего так, уж не компаньон ли?

– На одном прииске работали.

– Один, значит, золото воровал, другой мастак животы вспарывать, – ухмыльнулся унтер-офицер.

– Клянусь, не воровал я золото, а Кречетов не убийца, за своё заступился.

– Это я уже слышал – не воровал, никого не убивал.

– Пред Богом присягаю. – Никита перекрестился.

– Подумаю, – сухо ответил унтер-офицер.

Зима вошла в свои права повсеместно, накрыв плотным белым одеянием тайгу, а вместе с ней Киренск, уездные сёла на Лене и все деревеньки за её пределами. Вся Сибирь теперь выглядела истинной Сибирью – заснеженная и морозная, порой с пронизывающими ветрами, позёмкой и метелями.

Река Лена здесь широка, она подо льдом и представляет собой огромное длиннющее поле, ограниченное берегами. Ровное белое поле. Правда, утром оно голубое, днём под лучами солнца ослепительное, а вечером синее. И так изо дня в день. Весной становится серым, тому причины – сажа от дыма печных труб поселений и наступившее тепло. В такой период года река напрягается, пытается как можно быстрее освободиться, сбросить с себя ледовый панцирь. Она подмывает его снизу, а его поверхность точат яркие солнечные лучи. Структура льда меняется, его упругость слабеет, появляются трещины, они расширяются, куски разной величины оползают, образовывается то там, то сям полынья. А река, почуяв слабину ледяного покрова, могуче напирает, приводит его в движение, сплошное и шумное, предоставляя миру созерцать ледоход.

Но пока зима, а до весны нескоро.

Ссыльнокаторжные в два десятка человек пилили деревья, валили, топорами обрубали ветви и сучья. Валили сосны, лиственницу, попадал и кедр. Сортировали и распиливали на длинномеры по шесть саженей, какие на три. Порубочные остатки сжигали в больших кострах, временами подходили к огню, грели озябшие руки, ноги и снова принимались за валку. Лошадям отдыха не было. Впряжённые в волокуши, они таскали брёвна к берегу Лены, там их сортировали по длинам, складировали в штабеля, вершинник отдельно, как неделовой, в основном на дрова. Пар валил из лошадиных ноздрей, морозец донимал, но и отступал от разгорячённых животных, он оседал на их шерстяном, а равно на волосяном покрове.

Шарканье пил и стуки топоров разносились по всей деляне, временами слышались окрики конвоиров, не дававшие расслабляться каторжанам. Служивые попеременно обходили работников. Менялись, когда мороз проникал под полушубки, грелись у костров, другие продолжали наблюдать за трудом людей.

В течение нескольких дней произошел ряд происшествий, имевших печальные последствия. Начало положил побег двух каторжан. На поиск были отправлены четверо казаков. Верхом на лошадях они быстро настигли нарушителей установленного порядка. Где им было скрыть следы, оставляемые ими в безмолвном урмане, на никем не тронутых снежных покрывалах? Если б мела метель, то да, замело бы – и ищи-свищи беглецов. Но и неизвестно, где они нашли бы свою погибель от голода и холода вдали от поселений.

Беглецы при виде казаков ожидали выстрелы в спину, но они не последовали. Привязав верёвками обоих к сёдлам, их заставили на привязи мерить ногами обратную дорогу. Доплелись еле живые, им дали ночь отлежаться, а на следующий день прошлись шомполами по спинам, не обошлось и другим наказанием – били кулаками сколь хотелось, на ноги надели оковы и отправили на лесосеку. Через неделю обоих не стало – простуженные, намедни избитые и от натуженного труда скончались.

– Всем урок! – грозил урядник пред ссыльными. – Повезло беглецам, неделю прожили, а то б пристрелили в первый день, как собак бешеных.

«Где ж повезло им, на их месте лучше сразу пуля, чем в муках маяться», – подумал Никита.

– Несчастные, покинули мужики землю безвременно, – сокрушался Захар Кречетов.

– Покинули, – соглашался Никита. – А знали, добром не кончится, невмоготу и сроки большие подтолкнули, на авось кинулись, а выходит, навстречу смерти пошли. Чего было лета не дождаться, а тут зима, на снегах следов оставили, э-эх, не додумали мужики, вот и… – рассудил Никита.

Работали в эти дни Огородников с Кречетовым в паре, с ними ещё трое осуждённых. Никита призвал Захара придерживаться ближе к нему, и тому стала причина. Каторжанин по фамилии Хрипач, по натуре наглый и бесцеремонный, в бараке привыкший верховодить над всеми, и всякий побаивался его. В один из дней забрал хлебную пайку у соседа по нарам. Кречетов возмутился, голосом осадил Хрипача, а тот кинулся на него с кулаками. Вряд ли Захар сдержал бы вскипевшего самозванца-старосту, хотя и силён был. Но тут подскочил Никита, сбил с ног Хрипача, он свалился и выронил хлеб. Никита тогда его упрекнул:

– Что ж ты, хуже волка? Зверь, и тот своих собратьев в стае не трогает! Подними хлеб и верни человеку.

Сторонился после этого Хрипач Никиту, уважая его силу, но и затаил злобу на него и Захара.

Но так случилось, через два дня Хрипач погиб – убило свалившимся на него стволом дерева, задавило, стонал недолго и затих.

– Вот уж и впрямь Бог шельму метит, – без злобы подметил Кречетов.

Часто ночами Никита думал о Ксении, её отце и стариках, вспоминал своих родителей, с которыми не виделся на протяжении нескольких лет. Всё недосуг, отдавался работе, ширились горные работы, вовлекая всё новые золотоносные участки вверх и вниз по течению Бодайбо и её притокам, расширялась постройками и Бодайбинская резиденция.

Всё бы ладно и нашёл бы время побывать в Нюе, увидеться с отцом и матерью, показался бы с молодой женой Ксюшей. И мечтал об этом, в эту же зиму поехать после свадьбы. Но ни свадьбы, ни поездки не состоялось, оборвалось всё разом и взялось пеленой. Похоже на страшный сон, ставший реальностью и с глубокой раной на душе.

Не покидали Никиту мысли и о подлых Мыльникове и Шамонове, так резко изменивших его жизнь, надломавших судьбу до боли в груди. «Как же изобличить тварей, как переставить случившееся с головы на ноги? Что смогу сделать?..» – мучил себя