Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Огородников, изба тебе принадлежит? – задал вопрос Ракитников.

– Мне, кому ж ещё.

– Кто проживал в отсутствии твоём, поселял кого?

– Никто не проживал, стояла запертой.

– Дом твой, никого в него не допускал, а золото чьё-то? Такого не бывает, – ухмыльнулся Мыльников.

– А ты, Огородников, божился, не хорошо, получается. Пока до тайника добирались, я тут беседовал с твоими родственниками будущими, выяснил, помолвлен с дочкой Подкорытова, так, выходит, на самородки собрался свадьбу богатую сыграть, хоромы с резными дверьми и окнами построить и невесту золотом одарить, – смаковал исправник успех обличения старшего смотрителя. – Нехорошо. Может, ещё где припрятал, так раскрывай, за признание добавлять срок не станем и так сполна в хищении замешан.

– Нет в избе золота и быть не может! А это и знать не знаю, отколь взялось, ума не приложу! – горячо уверял Никита.

– Собирайся, под стражу пойдёшь, пока в карцер, а там судом определим тюремное заключение, усматриваю, не иначе на долгие годы.

– Не мои самородки и не знаю, как они оказались в сенцах, ей-богу, не знаю, – снова божился Никита, но ни исправник, ни урядник на заверения не обращали внимания.

– Наслышан, и много раз, вор разве признает вину свою? Факт есть факт, – негромко, но с твёрдостью в голосе произнёс Ракитников.

Подкорытовы продолжали сидеть в безмолвии, подавленные и ошарашенные.

А Никита от свалившейся напасти взывал:

– Ксения, не верь, умоляю тебя, не верь, и вы, Савелий Елисеевич и Фёкла Герасимова, не верьте и передайте Семёну Савельевичу, не моё золото! Не крал!.. Чей-то злой подлог! А чей, и в толк не могу взять…

Ксения, как опомнилась, с жаром провещала:

– Не терзай душу, я и не верю, всё образуется, не мучь себя, Никитушка…

Увидев в глазах Никиты искренность и отчаяние, Фёкла сидела, подавленная. «Погостили, называется, принёс окаянных… – Повернулась к иконостасу с образами Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы, прошептала: – Господи, спаси и сохрани раба твоего божьего Никиту от напастей…»

– Ты, Никита, не переживай, коль пред Богом не виновен, не грешен, так Господь тебя не оставит в беде, и мы за тебя молиться будем. А пока суть да разбирательство, за домом приглядим, не сумневайся, – говорил дед Савелий в растроганных чувствах. – Только бы всё правильно следствие вывело, на чистую воду, а не в мутном омуте дело крутилось. А то ведь всяко в жизни бывает…

22

Пароход тянул, можно сказать, пустую баржу, если не считать нескольких тяжелобольных ссыльных каторжан и новых осуждённых за тяжкие провинности на промыслах. Это были последние рейсы навигации, суда шли на отстой в село Витим, что прижилось на левом берегу Лены супротив устья реки Витим. Капитану же одного парохода было дано указание дойти до Киренска, а если позволит погода, достичь Жигалово. Там перезимовать, а по весне, после ледохода, доставить груз до Бодайбинской резиденции, кой скопится к тому времени на складах Жигалово.

Притоки сбрасывали шугу в Витим и Лену, а со дня на день они и сами посереют, станут гуще и с первыми сильными холодами поплывёт серая кашица. Начнутся во второй половине октября морозы, и замедлит река ход, а потом застопорится и возьмётся льдом к первым числам ноября, а то и на неделю раньше намертво до весны, до ледохода.

Никита Огородников находился среди каторжан, часть были представлены его взору.

Они разные по возрасту, по комплекции и росту. Одни худые, долговязые, другие вроде справные, в теле, но болезненные, зачастую подкашливают. Несколько было и низкорослых, коренастых. Схожая у всех была лишь одёжка – серая, местами штопанная, у кого с оторванными клочьями. Лица унылые, а с чего радоваться, обречённые, у каждого своя история, свой грех и порок, а есть ли раскаяние и о чём думают, по внешнему виду на распознать, не определить, всё это в их головах сидит накрепко и давит.

Никита перевёл взгляд с осуждённых на берега реки. Берёзы и осины полностью освободились от листвы, на вершинах гольцов снежные шапки, в лощинах и северных склонах тоже лежат белые покрывала, они уже не растают.

Окружающая тайга уже не радовала, как несколько дней назад и в предыдущие годы.

«Как же могло так произойти и с такой внезапностью, что опомниться не дали – под половой доской в сенцах нашли золото? Как понимать?.. А чего понимать, не мной положено, значит, кто со злым умыслом. Но кто? Врагов вроде не нажил, а может, они есть, но скрытные завистники? Кто ж они?.. С какой быстротой вскрыли половицу ту, под которой и хоронился свёрток с самородками, будто знали заранее, где спрятан. Знали где. Ну, конечно, знали! А кто мог знать?.. Те, кто и подложил, боле некому, или исполнили по чьей-то указке. Скорее урядник, тот суетился, как ужаленный и злорадствовал. Но опять-таки зачем ему это надобно? А если нужно Мыльникову, так от кого ему стало известно? От того, кто и подложил, чего тут гадать. А кто, кто этот бес?.. Почему Шамонов в своих показаниях оклеветал меня в способности хищения золота, солгал, вроде как усматривал меня в этом? Каков оговор, клеветник, лжец! Не ожидал… А может, кому-то так понадобилось, нужда острая подталкивала и запугал Шамонова, а тот и излагал напраслину? Его-то ничем не обидел, слово плохое не бросал. Тогда урядника желчь точит, но какая? Он с Шамоновым в приятельских отношениях, а потому мог попросить бывшего сослуживца. Неужели Мыльникову пристало поступить так со мною?.. Постой, постой, а почему бы и нет. Как-то Аврамов обронил, Мыльников восхищался Ксенией, но самое то, Ксения промеж прочим обмолвилась, урядник на неё глаз положил, были минуты, проходу не давал, пыл свой выказал в жёны её взять. Но так знаю сам, холостых парней и мужиков много поглядывало желавших дружбу завести, но Ксения о них и не говорила, мало ли кто чего хочет, отвергала она их. А про урядника, так строго настрого наказывала держать при себе, никому ни слова во имя счастья нашего. Так вот кто помехой стал между нами – Мыльников. Мыльников! Избавиться от меня, а Ксению приголубить. Нашёл же подлец способ, и какой! Чёрт с рогами! Да чтоб тебя!.. – кричал внутренний голос Никиты, и кровь ударяла по вискам. – Каюсь, не придал я внимания тогда сказанному Ксюшей. Теперь-то уверен, Мыльников угрожал ей, а посему и боялась, и просила виду не давать. Вот дурень, как не мог домыслить… Иначе бы я отгородил замыслы урядника, поженились бы с Ксенией до осени, на том и закончилось бы его ухаживание. Ох и гад!.. – Душа бунтовала от обрушившейся