Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

– Желание имеется, чтоб пропал дух его с промыслов, определить Огородникова в тюрьму надолго, и не затягивая, край как до празднования Рождества. Если при обыске обнаружить у него золото, так арест наложу, никак не открутится, и пойдёт по этапам в оковах на лесоповалы или руду кайлить, а там выживет – не выживет, это куда уж кривая выведет. А тебя от лица нашей конторы будем рекомендовать в старшие смотрители, а тут почёт и уважение обретёшь.

– Неуж так навредил, что меры крайние приложить вздумал? – удивлялся Корней.

– Пока нет, но дорогу перешёл, не по пути мне с ним, никак не по пути, помеха он мне шибко неимоверная.

– Ну и приговор наложил, а в моём понимании Никита мужик простой, бесхитростный, – продолжал недоумевать Корней.

– Раскрыть причину не могу, я же не пытаю тебя, каким образом на шахте золото тянул и далее красть собираешься. Не забывай, металл-то краденный тобою. Каторгой и долгими мучительными мытарствами пахнет, а посему лишних вопросов не задавай. Не тебе решать, в чём и как поступать мне. С горы видней, что в низах делается.

Шамонов замолчал, деваться некуда и прикинул: «Это Степана своеволие, и перечить себе хуже, лишь бы отстал, не тревожил, а коль в сговор войду с ним, так мне спокойней».

– Подметнуть-то где ему?

– Не на прииске, в его избе, что в резиденции. Стоит пустая, его дожидается, дверь под навесным замком. Иной раз в дневное время дед Подкорытов заходит во двор, посматривает наружно.

– Ключи под замок нужны.

– Запоры простенькие, ключ подобран, дам тебе его. Проникнешь сегодня же ночью. Вскроешь, какую ловчее, половицу и под неё сунешь, на место в прежний вид приладишь. Мне расскажешь, где и которая доска, да не спутай, а не то придётся все полы поднимать. С утречка и выедешь на прииск, до окончания добычного сезона месяц остался. Вернётся Огородников, так я знаю, когда его навестить во всеоружии.

Оборот разговора настораживал Шамонова, но и располагал к действию, от которого выиграет не только Мыльников, не исключено, что его назначат старшим смотрителем, появится лучшая возможность красть самородки, в чём проявилась и личная заинтересованность Мыльникова. «Да и сам Степан теперь окажется на крючке, беспокойство охватит, как бы тайна не раскрылась, в кою меня вовлёк. Хотя какой там крючок, сам на крюке повисну – за золото сдать меня ему пустяк, а в случае промашки с Огородниковым так меня притянет к делу, сам сухим гусем из воды вылезет. Ответ во всём мне держать. Поворот такой устроит, мама моя родная. – Корней вздохнул. – Нет, тут уж делай по-его и сиди смирно, не вздумай ему даже намёк дать про мысли свои, а не то развернёт оглобли в обратную сторону».

В поздние часы при абсолютной тишине и ночной темени окутавшие Бодайбинскую резиденцию Шамонов проник в избу Огородникова. В нетопленом помещении холодно. Глаза привыкли к темноте, осмотрелся, всё в избе просто: от порога в левом углу – рукомойник, у окна – стол, под ним – три табуретки, скамья у печи, за ней застеленный топчан, у стены шкаф, в правом углу от входа полки с мелкой хозяйственной утварью.

Вернулся в сени, осмотрелся, решил золото спрятать здесь. Сенцы не имели окон, свечу зажёг, не боясь. Приглянулась крайняя половица в глубине помещения, её и приподнял выдергой, отошла легко и без скрипа, держалась на двух коротких гвоздях. Достал из-за пазухи свёрток с самородками и положил на земляное дно, прижал половицу к прежнему месту. Прислушался, округа дышала тишиной. Одним резким ударом молотка вогнал гвоздь под шляпку, так же поступил и со вторым. Подлог сделан, на ять выполнен, комар носу не подточит.

«Чем же так насолил Огородников Мыльникову, ан до чего дошло – причину скрывает и меня в тяжкий грех впутал, как бы боком не выкатилось…» – в глубине души подумал Шамонов, осматривая только что закреплённую половицу.

Об одном сожалел Шамонов – обидно расставаться с золотом, эти самородки он больше никогда не увидит. Арестуют Огородникова и металл передадут в Компанию. Мыльников в свёрток отложил самые крупные самородки и чуть больше половины от всего, что привёз Корней. Но так надо и перечить не к месту, поперёк станешь – значит пропадёшь.

Шамонов прислушался, висела прежняя тишина. Проверил, всё ли забрал: свечу, спички, выдергу, молоток. Неслышно покинул избу, прикрыл двери и навесил замок. В дом Мыльникова вернулся не сразу, не спешил, осматривался, убедившись в отсутствии кого-либо. В эти часы не спали разве что сторожа при складах, они вдалеке, и надо полагать, и те дремали в сторожках, доверясь собакам, могущим поднять лай, если почуют вора.

21

По возвращении на шахту Шамонов всё более обращал внимание на Огородникова. В голове витал вопрос: чем он так досадил Мыльникову? Любопытство раздирало, подогреваемое нежеланием бывшего сослуживца открыться наряду с безупречностью старшего смотрителя. Что могло статься меж ними, что? И всё же однажды не удержался и издалека, в надежде зацепить ниточку таинственности, спросил:

– Никита, а ты разве знаком с урядником Мыльниковым?

– Откуда взял? И отчего вопрос ставишь?

– Он вроде осведомлён о тебе.

– В чём урядник осведомлён, так мне неведомо, и знать не желаю, я весь на виду. А знакомство с ним заводить не собираюсь, нужды нет. Знаю, есть такой чиновник в горной канцелярии, пригляд через конвой за ссыльными ведёт, порядки блюсти на промыслах имя велит, чтоб соблюдались, на этом и всё. Слава богу, я не каторжанин, какое ему до меня дело, у меня своё начальство имеется, пред ними и отчитываюсь.

«Да что же такое? Знать Мыльникова не знает и нет дела до него, а в опалу попал, да какую! Странное меж ними положение получается. Если Огородников Мыльникову дорогу перешёл, так как мог, если по одной дороге не ходили? Какая корысть грызёт Мыльникова, зачем понадобилось до тюрьмы доводить и с торопливостью, мол, край до Рождества? Не оговорил ли Никита Степана больно и крепко за его спиной, а до его ушей кто донёс, вот и вскипел Степан. Так опять-таки разобраться можно в обоюдности, может, кто напраслину навёл, сплетню пустил, слышал звон, да не знает, где он. А потом, чем Никита мог смуту на Мыльникова навести, коль с ним и не знается? Ну и задача, голову сломаешь, а не разгадаешь…» – недоумевал Шамонов.

Ключи, впадающие в Накатами и Бодайбо, стали кидать шугу, похожую на жидкий серый кисель, берега речек утром брались заберегами, но днём оттаивали. Лес посветлел, обнажился из-за