Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

беды и изнывала о Ксении: – Ксюша, милая моя, не виноват, не крал, а виноватым оказался, знала б ты, как мне тяжко от неправедного осуждения пред людьми, до боли в груди точит. А больше страдаю от разлуки с тобой. Сколь продлится, когда увидимся, один Господь знает, а может, и он не ведает. Одна радость – поверила мне, не приняла гадкие оговоры и суд неправедный, надежду вселила в меня, дождёшься, сколько ни пришлось бы мне мыкаться. Знаю, Мыльников гоголем ходит, домогаться до тебя вздумает, и чую неотступно, и знаю, не любим он тобой, избегать вынуждена будешь, уж стерпи и береги себя, держись подальше от этого ирода. А я вернусь, Ксюша, выстою и вернусь! И заживём с тобой, заживём наперекор врагам нашим, заживём! А с врагами разберусь, уж непременно разберусь, куда денутся. Ух, ужо! Дай бог только не споткнуться где, руки ноги сохранить, и разберусь. Руками придушу иродов, грех на душу возьму, а придушу…»

Хотелось тяжёлые думы отбросить. «Господи, где ты, неужель сверху не видишь, какую чудовищную подлость устроили супротив меня ироды? Своей кривдой заслонили правду. Что же не караешь злобных грешников, почему не отвёл подлог? Выходит, кривда сильнее правды, коль явное развернули в другую сторону? Где ж у них честь и совесть? Да что там, не было у них и нет ни чести, ни совести, показали свою скрытую дьявольскую сущность…»

Никита не был в ведении, где обретёт новое пристанище в новом, отвратном, качестве. Известно лишь, доставят в Киренск, если будет какая оказия, то на повозке под охраной отправят до Иркутска, а там ждут его застенки Александровской пересылочной тюрьмы. Куда далее определят, так и вовсе потёмки. Скорее в оковах по этапу на Нерчинские рудники. И сердце сжималось от бессилия помочь себе, от отдаления с обжитых мест и любимой Ксении.

Дым парохода лениво покидал трубу. Если же появлялся ветерок, дым рвало на куски, и он стелился над поверхностью реки, медленно полз, словно крадучись, затем исчезал. Зябко от непогоды и речной прохлады, каторжане кутались в свою изношенную одежду, молчали, погрузившись в свои невесёлые размышления. В трюме не донимал осенний хиус, но там стоял стойкий смрад от испражнений, и в основном тяжелобольных. В конце пути заключённых заставят убрать дерьмо, однако ночлег всё одно вынуждены были проводить здесь с закрытыми люками, под неусыпным присмотром конвоиров.

Течение реки и сама скорость парохода позволили до ночи дойти до Витимской слободы – центр Витимской волости Иркутской губернии, наряду с местными жителями здесь были и ссыльные. Заночевали, а на заре перед отплытием привели двоих заключённых и сдали под дальнейшее сопровождение.

Одного из них Никита узнал сразу – Захар Кречетов, рабочий с его шахты. Он две недели назад, получив расчёт, выехал с прииска, должен был добираться на родину. Как же он оказался преступником? По характеру не буйный, рассудительный, а тут… Не с золотом ли связан? Вряд ли, не того склада Захар.

Кречетов тоже узнал Огородникова, сидевшего с удручённым лицом среди каторжан, и опешил: «Быть не может!..»

– Никита Данилович, вы?

– Выходит, я…

– А вы как? Что приключилось? Может ли такое быть?.. – сыпал вопросы Кречетов.

– Оказывается, может.

– Что ж за беда, почему в арестантах?

– Долго рассказывать, Захар. Сам не знаю толком в подробностях, одни догадки строю.

– И всё-таки, Никита Данилович, не могу поверить, вы – и осуждённый. Сказал бы кто, в морду плюнул.

– Ты, Захар, прекрати меня по имени-отчеству называть, на шахте ходил в малом чине, смотрителем службу нёс, а тут каторжанин.

– Как прикажешь, воля твоя.

Огородников вкратце рассказал Кречетову о произошедших событиях последних нескольких дней. Собеседник мотал головой, сочувствовал и клял урядника с Шамоновым самыми перцовыми словами, которые только знал. Закончив исповедь, Никита глянул на бывшего шахтёра:

– Теперь знаешь мою историю. А ты, Захар, чего вытворил, почто до тюрьмы дошёл?

– Ох, – вздохнул Кречетов, – вспоминать тошно, а языком скулить и вовсе, – помотал головой. – Всё как не со мной было…

Минуту молчал, как собирался с мыслями, и начал выговариваться:

– Домой же ехал, к семье, в Витиме на пароход опоздал, и самую малость-то, всего на четверть часа. На пристань прибёг, он уж вдалеке пыхтит и дымом дышит. Махнул с досады рукой и на постоялый двор подался, с ночёвкой определяться и ждать другой пароход. Скукота взяла меня, и захотелось время скоротать, чуток спиртного выпить. Село немалое, дворов, наверное, сотни полторы, не считал, но веришь, аж три, а то и шесть винных складов и несколько десятков кабаков! Гуляй-разгуляй – было бы на что. И кабаки не пустеют, тянутся люди туда выпить и местные и проезжие, кто радость отметить, кто горе залить, а кто и по глупости деньги спускает. Во как! Потом уж узнал, процветают на селе пьянство, разврат и разбой. В одном питейном заведении по незнанию и решил шкалик выпить, поесть вдоволь, на людей посмотреть. Деньги-то имеются, расчёт полный выдали, карманы жжёт, так за пазухой спрятал, мало ли. Подсели ко мне двое, знать их не знаю, но вежливые, спасу нет. Познакомились, а один и говорит мне: вижу, с приисков прибыл, сам спину гнул там, познал, почём труд тамошний, заработал деньги, съехал сюда, обустроился, теперь живу и в масле купаюсь. Спросил: а как сейчас на промыслах народ получает? Я простачок после выпитого шкалика – и давай бахвалиться: золото прёт, пудами намывают, начальство не обижает, деньги хорошие платят. Переглянулись они, заказали водку и закуску разную, пей и ешь, Захар, угощаем. Сами выпивают, едят и мне наливать не забывают. Здорово, думаю, сытым из кабака выйду, ни гроша не заплатив. Предложили: оставайся, поможем на ноги встать, если холостяк, так бабу найдём. Надо же какие люди добрые, чужой им я, а заботу проявляют, чудно как-то. Нет, говорю, семья ждёт. Чувствую, выпивши, и думаю, довольно, пора голову до подушки нести. Поблагодарил за выпивку и снедь, а они – постой, говорят, проводим тебя, а то впотьмах завалишься где и до постоялого двора не дойдёшь. Вот же какие добросердечные, подумал тогда, будь они трижды прокляты. Идём, значит, улицы тёмные, редкий прохожий мелькнёт, в основном собаки то там, то сям брешут. Вышли на безлюдье, к забору прижали и с угрозой: деньги доставай, а не то кишки попортим. Один из них вынул нож и лезвием сверкает, с меня весь хмель разом сняло. А ну, вскипел я, убери нож, а не то одним кулаком зашибу! А он и вправду замахнулся, так изловчился я и перехватил его руку, да заломил