Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

что было мочи, так нож он свой и выронил. Но тут дружок евоный нож показал и тоже к замаху готов на меня, а покойником кто ж хочет стать, так вмомент нож с земли поднял и опередил его – пырнул по рукоятку. Первый-то подскочил и ногой пнул меня в пах, да сильно, скорчился и завалился я, ещё пару раз пнул лежачего. Короче, дошло до полицейского надзора, и на меня эта тварь всё перевернула, якобы я напал на них с ножом, чтобы завладеть деньгами, и свидетеля представил. А сам-то меня всего наизнанку вывернул и заработок забрал, пока от боли я корчился. Власти не шибко-то вникали, приписали мне разбойное нападение с убийством и наложили срок… Такое вот, Никита, горе свалилось на меня, ни жена, ни дети не в ведении. А и лучше, пускай думают, что на приисках остался, не то с ума сойдут. Обидно, что без помощи моя Пелагея оказалась, так прямо душу мне режет… – Кречетов до боли в пальцах сжал кулаки.

– Угораздило тебя. Нельзя, Захар, таким доверчивым быть и послаблению предаваться.

– Нельзя… – тяжело вздохнул Кречетов. – Да вот русская душа нараспашку подвела! – в сердцах ударил себя в грудь.

– Второй осуждённый, тот чего?

– Звать Сидором, фамилии не знаю, с прииска Базанова, с золотом взяли. Украсть сумел, а сохранить ума не хватило – дурень. Напившись, бродил по селу и предлагал золото поменять на деньги, так скрутили в тот же час. Ну, не дурень?

На второй день пути от села Витим число каторжан сократилось на двоих – умерли в стонах, так и не дождавшись помощи. А где эта помощь, когда путь дальний и на его протяжении, мало где встретишь какое село. А если и было бы, приставать к берегу не стали бы, а причалили – вряд ли найдутся знахари, способные вылечить немощных. Да и капитану не до остановок, спешил провести судно до шуги. И без этого теряли время – с наступлением сумерек приставали к берегу, дожидаясь рассвета. Сам знаешь, осенью световой день короткий.

Ссыльные вынесли тела на палубу и по указке конвоиров сбросили в воду. Никита отказался принимать в этом участие, не по-христиански так, земле бы предать. За отказ услышал в свой адрес обидную, колкую ругань от служивых, руководивших столь отвратительной похоронной процессией, вспылил, но пришлось стерпеть – не то место, чтобы воспротивиться, постоять за себя. Наслышан ранее, бывали случаи, стражники стреляли в непокорных, списывая на попытку к бегству. А Никита жаждал жить, жить во что бы то ни стало, одолеть обрушившиеся невзгоды и вернуться домой.

Наконец пароход достиг Киренска. Ссыльные направились по трапу на берег, помогали больным преодолеть сходни, шли вяло, подгоняемые бранью конвоиров. Больных определили в лагерный лазарет, остальных кого в барак, кого в карцер, в кой и попал Никита. Серое, видавшее виды строение, с бревенчатыми стенами и низким перекрытием, тесное. В отсеке, куда поместили Никиту, сидели на нарах трое заключённых средних лет, худые и обросшие, с лицами, обречёнными на муки, в глазах безразличие, безучастие к чему бы то ни было, даже не удостоили испытующими взглядами нового узника. Так, скользнули очами по новичку и погрузились в угрюмость.

Никита осмотрелся, определился с лежаком, прилёг, подложил ушанку под голову и уставился в потолок, говорить с сокамерниками не хотелось. За время изнурительного подневольного пути и гнетущих дум устал, и тело просило покоя. Физическая утомлённость взяла своё, веки сами закрылись, и уснул. Сон был сумбурный, снилась всякая всячина, таинственные видения менялись на зловещие картинки, какие-то демоны пытались догнать, спасался бегством, а ноги делались, словно чугунные, запинался, падал, вставал, просыпался, вздыхая, и снова засыпал.

23

Киренское уездное управление. Главенствовал здесь городничий, вершил всеми делами в городе. Это был отчасти пересылочный пункт ссыльнокаторжных, что перегоняли и перевозили из иркутских тюрем до золотых промыслов и на лесоповалы или направляемых обратно по каким-либо причинам, если таковые имелись, и содержалось здесь немалое число казачьего войска. В основном же под его влиянием находились: заготовка пушнины, леса и его переработка, земледелие, сборы налогов с жителей, купцов и торговцев, других заведений, извлекавших выгоду и, конечно же, развитие городской среды.

На следующий день Никита покинул карцер. Где-то перед обедом лязгнул засов, и распахнулись двери. Появившийся на пороге казак громким окриком известил:

– Огородников!

Никита привстал с лежака.

– Хватит бока мять, на выход!

Покорно исполнив приказ, поднялся и направился к выходу, а выйдя наружу, вздохнул полной грудью свежего воздуха и глянул на небеса. Серые облака медленно плыли, они выглядели располневшими и вроде как находились в раздумье – куда далее плыть, на каких сопках добавить снежок? Конвоир запер карцер и подтолкнул Никиту:

– Пшёл! Чего размечтался? Не вздумай дурить, у нас тут строго, побежал – стреляем без предупреждения.

– Куда поведёшь, солдат?

– Без разговоров, куда надо, туда и поведу.

– Почто так неприветливо?

– А с вами только так, иначе не вышибить из всех вас воровской и бандитский дух.

– Я не вор и не бандит, – нервно отреагировал Никита.

– Неуж ангел? – расхохотался казак. – Надо же, случайно к нам залетел.

Что тут перепираться, пустое слово. Никита продолжал шагать молча, возвратившись мысленно в Бодайбинскую резиденцию. «О чём сейчас думает Ксюша? Как же нелегко осознавать ей предстоящую долгую со мной разлуку, хватит ли у тебя, любимая, осилить, преодолеть гнетущую душу пропасть меж нами? Помогай тебе бог перенести все тяготы и дождаться своего избранника. А я так думаю, хоть мы и отдалены, а любовь не остудить, нет, не остудить! Твёрдо в том уверен! Если два человека в признании поклялись, заверили, так это навечно, и никакие напасти не сломят веру. Обидно только за бесцельные лета, что придётся прожить в неволе…»

Полицейская канцелярия встретила Никиту своей обыденностью, свойственной подобным учреждениям: канцелярской сухостью, запахом ваксы и дёгтя от начищенных сапог разного рода чинов и служивых, постоянно сновавших взад и вперёд, и прокуренными стенами.

Унтер-офицер, изучив документ, касавшийся Огородникова, окинул оценивающим взглядом заключённого и хрипло прогнусавил:

– Старший смотритель, а золото крал, и много ли?

– Не крал я, милость ваша, в подлог попал.

– Ага, само в карман сыпалось, – ухмыльнулся полицейский. – Бумагу пошлём в губернию с уведомлением оставить тебя на лесозаготовках. Молодой, крепкий, мало тут таких, всё боле хилые, поднимут край бревна, а самих качает из стороны в сторону, коленья дрожат и подгибаются. А ты, смотрю, и без топора сосну свалить мастер, – с усмешкой заметил городовой.

– Благодарствую за оставление в здешних краях, –