Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

комнаты выходили на восток, и бледный утренний свет падал прямо на Софи и ее мать, которые сидели рядом и переписывали письма. Ни та, ни другая пока не переодевались; Софи еще не уложила волосы; на ней было платье из тех, что женщины перевязывают под горлом. Выглядела она не лучшим образом, но его поразило не отсутствие румянца, а скорее наличие каких-то черт, которые он никогда в ней не замечал. Когда он вошел, обе женщины вздрогнули и выпрямились, оторвавшись от своих бумаг. Миссис Уильямс, схватившись рукой за голову, вскочила и выбежала вон: без чепчика ее можно было увидеть не чаще, чем совсем без одежды.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Софи, и этот голос, как и выражение лица, вполне могли принадлежать и ее матери.

– "Беллона" встала в док на ремонт, – сказал Джек. – и я приехал, чтобы провести несколько дней дома.

– Я этого не позволю, – ответила она.

– Но прежде всего, я приехал попросить у тебя прощения и сказать, что мне действительно очень жаль, и умолять тебя простить меня.

Дверь за спиной Софи приоткрылась.

– Не позволю, – машинально повторила она. – Меня не должно было здесь быть, но адмирал не согласился освободить дом раньше положенного срока.

Она поднесла руку к растрепавшимся волосам и торопливо заговорила:

– Вот, взгляни сюда, все это ее письма, письма твоей любовницы, а вот кольцо, которое ты дал мне перед алтарем, перед Божьим алтарем, – а теперь ты приходишь сюда, в этот дом...

– О, Софи, дорогая моя, – мягко произнес он, подходя чуть ближе и заглядывая ей в глаза.

Миссис Уильямс открыла дверь. Он захлопнул ее снова и закрыл на засов. Было слышно, как она возится с другой стороны.

– Ну же, Софи, милая, – сказал он снова. Но она закричала, что ему не следовало приезжать сюда – это было в высшей степени неприлично, в высшей степени неделикатно, – и что он должен немедленно уехать. Кое-что из ее речи было не совсем понятно, но в силе ее негодования не было сомнений.

Он отступил назад и спросил:

– Это действительно все, что ты хотела мне сказать, Софи?

– Да, – вскрикнула она. – и я больше не хочу тебя видеть, никогда.

– Тогда будь ты проклята, раз ты такая злая, жестокая, безжалостная, не способная прощать стерва, – сказал он, наконец давая волю своему гневу, и вышел, оставив ее, склонившуюся над этими злосчастными письмами и совершенно потрясенную и его словами, и своими собственными.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Через два дня после полнолуния Джек Обри, измученный постоянными усилиями заставить верфь работать с двойным усердием, привел свой корабль – с угрюмой, обрюзгшей, рассеянной, с пятнистыми лицами и затуманенными глазами после столь долгого стояния в порту командой, – к морской эскадре.

Он поднял сигнал со своим номером и сразу же был вызван на борт флагмана. Начальник штаба встретил его словами:

– Что ж, Обри, честное слово, вы отлично провели время на берегу, и я вижу, что верфь для вас не пожалела рангоута. К сожалению, должен вам сообщить, что адмирал чувствует себя неважно, очень плохо; и, как я понимаю, вы должны встретиться с его секретарем.

Мистер Крэддок, как и большинство секретарей адмиралов, занимающих важные посты, был сдержанным, довольно способным человеком средних лет, привыкшим иметь дело с дипломатической и официальной корреспонденцией, а также с вопросами, связанными с разведкой. Он сказал, что, хотя лорд Странраер действительно получил письмо капитана Обри и отчет, отправленный с "Ринглом", он счел нужным, ввиду полученной конфиденциальной информации, на некоторое время задержать тендер и отправить его к месту встречи немного раньше назначенной даты. "Рингл" еще не вернулся в эскадру, и не исключено, что доктор Мэтьюрин, возможно, получив важную информацию, мог дать мистеру Риду указание воспользоваться благоприятным ветром, чтобы добраться до Даунса[100].

Капитан Обри поклонился, выразил надежду, что адмирал чувствует себя, по крайней мере, сносно, и спросил, делал ли он какие-либо замечания по поводу того, что "Беллона" потеряла контакт с эскадрой, или о захваченном ей призе.

– Это вопросы не относятся к моей компетенции, – бесстрастным тоном произнес секретарь. – Но я уверен, что капитан Кэлверт даст вам указания относительно дальнейших действий.

Так оно и было, и хотя тот отказался комментировать неспособность "Беллоны" разобрать сигнал к общему повороту, но все же сказал:

– Что касается приза, – а я рад за вас, уверен, добыча замечательная, – он пожалуй, единственный адмирал на всем флоте, который остался бы совершенно равнодушен. Деньги его не интересуют.

Джек об этом слышал и раньше: у адмирала действительно была такая репутация. Конечно, у него было приличное состояние, и в море он жил очень скромно, приглашая гостей не больше, чем было строго необходимо; однако это как-то не вязалось с его страстью к огораживанию все больших и больших участков общинных земель, заливных лугов и открытых пастбищ.

В ожидании выздоровления лорда Странраера, – как сказал Крэддок, они с нетерпением ждали возвращения доктора Мэтьюрина, в которого адмирал так верил, – Джека вернули в прибрежную эскадру. Даже на этом позднем этапе войны, когда Веллингтон находился далеко к северу от Пиренеев, укрепившись на Гаронне[101] и готовый к продвижению на север, всегда существовала вероятность того, что французский флот, воспользовавшись благоприятным северо-восточным ветром, выйдет из Бреста и, возможно, разгромит разрозненные силы Странраера в двух отдельных сражениях, и если это совпало бы с одним из удивительных успехов Бонапарта на суше, то он смог бы переломить ход войны или, во всяком случае, завершить ее в блеске славы. Тем временем капитан Обри должен был возобновить патрулирование под командованием капитана Фэншоу, в то же время уделяя особое внимание обследованию определенных участков побережья и, прежде всего, определению местоположения и глубины залегания ряда подводных скал, – таких как та, на которой потерпел крушение "Блистательный" в 1804 году[102].

Вряд ли кто-то мог бы быть в более подавленном настроении, чем Джек Обри, и все же было поразительно видеть, как он снова окунулся в службу в море, – тяжелую, особенно в это время года и в Брестской бухте, но с устоявшимся порядком вещей, который он знал с детства, и выполняя задачу, которая приносила ему глубокое удовлетворение. Ему всегда нравилось заниматься гидрографической съемкой, и теперь он отдался этим подводным скалам с полным