Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

– Нет, милорд.

– Тогда не будем больше об этом. Как вы отлично знаете, служба на флоте – не сахар, и мы ведем войну.

Конечно же, эта служба никому сахаром не казалась, и ни адмирал Странраер, ни осенние штормы не имели ни малейшего намерения хоть как-то ее подсластить. Эскадру муштровали, и муштровали самым строгим образом, в любую погоду, если не считать тех случаев, когда корабли могли нести лишь полностью зарифленные марсели. Ближе к концу дня можно было увидеть, как шлюпки с встревоженными капитанами подходят к флагману, чтобы услышать откровенное мнение адмирала об их мастерстве судовождения. Его представление о боевой подготовке кораблей было довольно своеобразным, скорее похожим на армейскую муштру прошлого, когда блеск пуговиц, белизна ремней и совершенство ружейных приемов ставились на первое место, вместе с такими маневрами, как контрмарши, имевшими очень мало общего с настоящей войной, которая могла так легко испортить вид униформы. Лорд Странраер уделял мало внимания артиллерии. Он, несомненно, вступил бы в схватку с французами, если бы они вышли, но во время его очень частых учений корабельные орудия обычно стояли без дела, сверкая там, где это было уместно, закрепленные с идеальной аккуратностью. Это было что-то вроде вест-индской дисциплины, только перенесенной в Ла-Манш, где она имела еще меньше смысла, чем на Карибских островах.

Хотя он постоянно формировал и перестраивал линию баталии, причем арьергард становился авангардом, а авангард – арьергардом, сами сражения, казалось, адмирала на самом деле не интересовали. В молодости он был в нескольких боях, в которых проявил себя достойно, но сейчас возлагал всю свою веру на моральную силу большого, не поврежденного в боях флота, безупречно выполняющего все возможные маневры, в профессиональном плане намного превосходящего любого возможного противника и способного навязывать свою волю, не открывая огня.

Однако, по крайней мере, эти учения не давали Джеку Обри скучать. Ему совсем не нравилось, когда его кораблю, и, следовательно, команде, подавали всякие неприятные сигналы, – номер "Беллоны", четко обозначенный на флагмане, или на повторяющем команды фрегате, за которым следовало: "Держать позицию", или "Прибавить парусов", или какое-нибудь телеграфное сообщение, например, "Пошевеливайтесь" или "Вам нужна помощь?" – а поскольку команда "Беллоны", хотя она и была хорошо натренирована для ведения боя, в настоящее время включала в себя более чем изрядную долю неопытных матросов и (что было еще важнее) никогда и ни в чем, кроме артиллерийского дела, не участвовала в таких строгих учениях, ему и его офицерам приходилось делать все возможное, чтобы предугадать следующий приказ. Это была изнурительная задача, с которой они не всегда успешно справлялись. Поэтому капитанская шлюпка "Беллоны" часто присоединялась к тем, кого в конце учений вызывали на борт флагмана, где не стеснявшийся в выражениях адмирал объяснял им их ошибки.

Джеку не нравились эти выговоры, но он не принимал их близко к сердцу, даже когда они были заслуженными, что с такой командой, как у него, иногда было неизбежно, потому что сам он пребывал в очень необычном для себя состоянии спешки, смятения и подавленности. За исключением тех случаев, когда он был занят ежедневной работой по обеспечению того, чтобы его корабль как можно лучше проявил себя в серии сложных маневров, часто в штормовую погоду, его мысли были заняты этим письмом, будто бы написанным незнакомым человеком. Бесчисленные возможности сменяли друг друга в его мыслях, и безмерная печаль сменялась, возможно, еще большим разочарованием, которое переходило в жажду битвы.

Это было совершенно очевидно для тех, кто хорошо его знал, и даже Кэлверт, не отличавшийся особой проницательностью, обращался с ним на борту "Шарлотты" достаточно деликатно. На своих собственных шканцах он никого не наказывал, – в этом не было особой необходимости, – но иногда, сдержав сердитый окрик, он лишь крепко сжимал челюсти, и это производило гораздо более заметный эффект, чем любые громогласные проклятья.

– Дай Бог, чтобы он не сорвался, – сказал встревоженный, задерганный Киллик.

– Боже, помоги тому несчастному ублюдку, на которого он сорвется, – ответил Бонден.

Возможность битвы, сильные и разнообразные эмоции которой могли бы принести избавление или, во всяком случае, хоть какое-то облегчение, замаячила на горизонте в понедельник. За день до этого на "Беллоне", как и на всех остальных судах эскадры, проводили церковную службу; Джека Обри вряд ли можно было назвать религиозным человеком, но, помимо многочисленных суеверий, он не был лишен и определенного багочестия. У него вызывал благоговение сам процесс чтения молитв, библейских текстов и псалмов, даже если он и не всегда вникал в их истинный смысл; а другие ритуалы, такие как смотр всего корабля и каждого матроса на его борту, чистого, выбритого, трезвого и стоящего строго на отведенном ему месте, успокаивали его разум; и хотя сегодня у него не было настроения читать проповедь, он и вся команда были вполне удовлетворены даже более привычным военно-морским уставом, который благодаря повторению с незапамятных времен сам приобрел почти религиозное звучание. Правда, у него возникли очевидные и чрезвычайно болезненные ассоциации с приходской церковью в Вулкомбе, но довольно ощутимое волнение моря, скрип снастей и запах смолы отодвинули их куда-то на задний план, и только когда он вернулся в свою каюту и неудачно смахнул в сторону бумаги, чтобы положить молитвенник, Джек снова увидел перед собой то письмо Софи, и чувства опустошения, ярости и крайнего отчаяния охватили его с еще большей силой.

В это утро понедельника Джек Обри был на палубе, ранее отослав обратно свой завтрак, – четыре нетронутых яйца, которые застывали в масле, – когда увидел сигнал адмирала. "Шарлотта" была довольно разговорчивым судном, и, хотя обычно это было утомительным для подчиненных судов, сигнальщики получали большую возможность практиковаться, и теперь он слышал, как Кэллоу зачитывал сигналы по мере их появления, почти не заглядывая в кодовую книгу. Эскадра должна была, выстроившись в один ряд, следовать курсом на запад-юго-запад под всеми парусами, с "Беллоной" на южном конце; однако барометр падал, а небо на юге, или та его часть, которую можно было разглядеть из-за низких облаков, не сулило ничего хорошего, и в море в это время отлива виднелись странные бледные полосы, по-видимому, поднимавшиеся из глубины. Первый лейтенант и штурман помрачнели. Накануне Хардинг обедал в кают-компании "Шарлотты" и узнал, что эта проверка проводилась, главным образом, для