Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

того, чтобы выяснить, насколько быстро и точно сигнал может передаваться от одного конца линии судов, – линии необычайно протяженной, – к другому и обратно. У лорда Странраера на борту в качестве гостя был еще один адмирал, специалист по сигналам.

Вскоре все суда начали движение, и линия, после долгих понуканий с флагмана, протянулась по поверхности океана настолько прямо, насколько позволяла кривизна земли. Но это совершенство длилось недолго: незадолго до обеда "Шарлотта" подала сигнал всей эскадре лечь на другой галс, подчеркнутый выстрелом из пушки; и, насколько можно было судить, он был выполнен с относительной правильностью по всей линии; хотя второй выстрел, казалось, говорил о том, что по крайней мере один корабль на дальнем восточном конце выполнил команду медленно или даже вообще пропустил сигнал: небо в той стороне было сильно затянуто. Другое объяснение состояло в том, что на неизвестном корабле уже смешали полуденный грог и потому были настолько взбешены этим несвоевременным приказом, что нарочно выполнили поворот с опозданием.

Повернув, эскадра проследовала на новом галсе достаточно долго для того, чтобы матросы съели свою порцию сыра (это был постный день), а затем вернулась на прежний курс, хотя и чуть более западный.

Все шло гладко, но вскоре погода испортилась, и вой ветра в снастях неуклонно усиливался, пока не стал выше на целую октаву. Джек приказал натянуть лось-штаги.

– Мы скоро отправимся домой, – сказал Хардинг Миллеру, передавая ему вахту; под "домом" он подразумевал тот унылый участок моря у острова Келлера[98], где адмирал любил укрываться, когда волнение, ветер и дождь грозили стать более свирепыми, чем обычно.

– Возьмите рифы на марселях, мистер Миллер, будьте любезны, – сказал Джек. Брамcели уже давно были убраны, и даже изящный "Рингл", шедший с подветренной стороны, мог поставить лишь пару носовых платков на каждой мачте и третий на бушприте.

– Взять рифы на марселях, – раздался крик за которым последовал резкий звук боцманской дудки; и когда матросы бросились на мачты, Джек, глядя по левому борту, уловил белые проблески среди бушующих, поднимающихся все выше серых волн, гребни которых обрывались все круче.

– Лево руля, – тихо сказал он Комптону, старшему из двух матросов за штурвалом, который хорошо знал его самого и тон его голоса. Комптон и его помощник слегка отклонили огромный, опускающийся на волне корабль вправо, открывая Джеку более широкий обзор, и он стоял на покачивающейся палубе, приложив подзорную трубу к здоровому глазу.

Повисло долгое молчание, и напряжение на шканцах и шкафуте корабля, заполненных людьми, которые знали Джека или много слышали о нем, нарастало; затем последовал первый из серии ослепляющих шквалов, состоящих из смеси дождя и мокрого снега, и когда он прошел, Кэллоу нерешительно сказал:

– Сэр, я полагаю, что я видел, как "Монмут" повторил сигнал "Всем разом повернуть на другой галс" как раз перед тем, как исчезнуть.

Джек и его офицеры некоторое время смотрели на восток.

– Я ничего не вижу, – сказал он. – Вы видели какой-нибудь сигнал, мистер Хардинг?

– Нет, сэр.

– Мистер Кэллоу, передайте: обнаружен враг в десяти километрах к западу-юго-западу, движется на северо-запад. Мистер Миллер, уберите рифы на фор-марселе, наполовину поставьте фор-стеньга-стаксель, – Он подошел к штурвалу и, не сводя глаз с этих пятен, едва различимых среди бесконечных оттенков серого и белого, которые непрерывно менялись, взял курс, чтобы перехватить это судно, вполне вероятно вражеское.

Вся команда корабля, включая пациентов лазарета вместе с его работниками, выстроилась вдоль борта. Если кто-то и был настолько пессимистичен, чтобы не поверить капитану, то они об этом не упоминали. С первых дней своей карьеры в качестве удивительно успешного капитана фрегата, возвращавшегося в порт с целой вереницей захваченных судов и уймой призовых денег, Джек приобрел статус мифического существа или кого-то очень похожего на него, – того, чье суждение в этих вопросах не могло быть ошибочным, – и любой скептицизм по этому поводу вызвал бы самое яростное негодование.

Последовавшие события только утвердили их в этой вере. Через полчаса погони, когда вражеское судно высоко поднялось на волне, стало ясно, что это фрегат под французским флагом, который в свою очередь преследовал торговое судно. Однако это был не военный корабль, а один из тех мощных, быстроходных каперов из Вана[99] или Лорьяна, которые были более опасны для морской торговли, чем обычные военные суда, и теперь старались максимально использовать оставшееся время войны, часто подвергая себя очень серьезному риску всего в нескольких километрах от английского флота в Ла-Манше.

Каперское судно называлось "Два брата", и его экипаж был так сосредоточен на своей добыче, – ведь она была уже в пределах досягаемости орудий, хотя они предпочли бы взять ее на абордаж, на случай, если случайное ядро вызовет течь и испортит груз, – что в течение несколько минут они не замечали "Беллону", частично скрытую шквалом. Увидев угрозу, оно мгновенно сделало поворот, чтобы принимать ветер не прямо в корму, а под углом, потому что именно в таком случае могло развивать наибольшую скорость; в то же время, уже просто из злости, капер выстрелил по торговому судну и почти сразу же поднял бом-кливер. Ни то, ни другое не принесло желаемого результата. Выстрел прошел мимо, а парус сорвало с ликтроса.

Тем не менее, капер полетел вперед, поднимая великолепную волну, а его многочисленная команда с величайшим усердием занялась парусами и открыла огонь по линейному кораблю, в надежде повредить паруса и перебить такелаж, возможно, снести рей или стеньгу, ведь на "Двух братьях" было довольное неплохое вооружение, включая несколько карронад. А самое главное, каждая живая душа на борту знала, что последние три призовых судна, взятые в Ла-Манше, сделали их самыми богатыми каперами из тех, что сейчас бороздили море.

Поэтому они неслись с предельным рвением, почти так же быстро, как "Рингл", который постоянно маячил по правому борту, вне досягаемости выстрелов. Капер пытался скрыться со всем искренним желанием сохранить свое богатство и свободу, какие только можно вообразить, и с почти сверхчеловеческим мастерством; но, за исключением того случая, когда в "Беллону" ударила бы молния, – над низкими облаками сверкали многочисленные вспышки, – у него не было ни единого шанса. Ведь волнение усиливалось, с каждой минутой гребни становились все выше, с их вершин срывалась пена, а впадины между ними становились все глубже и шире; а при волнах такого размера ни один фрегат не смог бы обогнать хорошо управляемый линейный корабль, шедший