Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

Кларенсу. Вероятно, можно было бы договориться о каком-то назначении на берегу, – скажем, уполномоченным адмиралтейства, или даже о какой-то гражданской должности, – что исключило бы его из списка претендентов на адмиральский чин, и тогда его бы никак не смогли сделать "желтым адмиралом". Или, например, что-то связанное с гидрографией, с возможностью дальнейшего восстановления на военном флоте. Я знаю, что он известный гидрограф... – Блейн сел, и довольно долго они смотрели на огонь и молчали, похожие на пару котов, погруженные в свои мысли. Наконец сэр Джозеф взял кочергу и аккуратно разломил треснувший кусок угля надвое; половинки рассыпались с приятным треском, и, откинувшись на спинку стула, он сказал: – Я полагаю, вы собирались рассказать мне что-то захватывающее?

– Верно. Эффект, конечно, несколько уменьшился из-за того, что вы сразу отгадали, кто мой злодей, но даже в этом случае вы все равно можете упасть без чувств от удивления. Дон Диего ведь не кажется по-настоящему грозным злодеем, не так ли?

– Да, я бы таковым его не назвал. У меня сложилось впечатление, что это очень богатый молодой или моложавый человек, увлекающийся азартными играми с очень высокими ставками в "Крокфордсе" и "Бруксе", стремящийся завязать знакомства среди политиков, склонный задавать нескромные вопросы и при этом пытающийся убедить всех, что у него есть глубокие знания и личные источники информации. Он вхож во многие круги общества, и хотя вы можете подумать, что он просто хвастается, когда называет среди своих знакомых полдюжины герцогов и членов кабинета министров, они действительно знают его лично. Некоторые, возможно, балуют его более или менее конфиденциальной информацией, которую он пересказывает, также по секрету и с важным видом; они, вероятно, делают это потому, что многие люди считают его дружелюбным, хотя и глуповатым, и, возможно, потому, что он так хорошо умеет развлекать гостей. Он крайне занятой человек, но, как мне казалось, не имеющий никакого значения, кроме как для женщин, у которых на руках несколько дочерей, жаждущих выйти замуж за громкие титулы и огромное состояние. Возможно, я ошибаюсь? Прошу, расскажите мне, что вы о нем знаете.

– Его титулы, состояние и, без сомнения, дружелюбие такие же настоящие, как и его влиятельные друзья в этой стране, но я думаю, что эта вся эта безобидная глупость лишь напускная, хотя, возможно, несколько лет назад, скажем, до 1805 года, она была достаточно подлинной. Он – единственный оставшийся в живых сын, зачатый с огромным трудом, после бесконечных паломничеств и подношений к бесчисленным алтарям, сын вельможи, настолько богатого, насколько могут быть богаты только испанские вельможи и бывшие вице-короли, и беззаветно его любящего. Когда его старший брат был убит при Трафальгаре, Диего стал наследником, и мне говорили, что с тех пор он необычайно повзрослел. Что касается службы, то сам он предпочитал дипломатию; но, будучи крайне нетерпимым к вышестоящему начальству или любым ограничениям, он убедил своего отца поддержать создание еще одного подразделения испанской разведки, во главе которого встал бы он сам. Он в основном занимается военно-морскими вопросами, поскольку в его роду традиционно больше служили во флоте, чем в армии; но почти с самого начала он был обеспокоен проблемой двойных агентов...

– А кто же ей не обеспокоен? – заметил Блейн, слушавший доктора с предельным вниманием.

– Вот именно. В начале его карьеры мой друг Бернард был назначен одним из его главных помощников... – Сэр Джозеф удовлетворенно кивнул. – и вместе они схватили немало людей, получавших французские деньги, которых, как обычно, убедили назвать имена других, так что в результате почти вся сеть французов была разрушена. Из наших людей – в результате очень грубой неосторожности, – Диазу попался только Уоллер, который отказался говорить, и, очевидно, Бернард никого другого не выдал. Он говорит о доне Диего как о человеке с замечательной интуицией, скрытном от природы, но исключительно успешном, когда он этого хочет, настойчивом, трудолюбивом и упорствующем до последнего в своих стремлениях, но склонном пускаться в захватывающие авантюры, не всегда взвешивая возможные последствия. Хотя даже осторожный Бернард признает, что кражи со взломом, организованные им в Париже, дали поразительные результаты.

– О, Боже мой, – прошептал Блейн, чувствуя, что сейчас будет самое интересное.

– Не взглянете ли на эти имена? – спросил Стивен, протягивая ему лист бумаги.

Блейн пробежал глазами по списку, бормоча:

– Мэтьюз, министерство иностранных дел; Харпер, казначейство; Вутон... – Затем довольно громко добавил: – Но Кэррингтон, Эдмундс и Харрис – это наши люди.

– Они занимают значительные посты?

– Да. Я бы даже сказал, высокие.

– Все они были настолько неосторожны, что играли с доном Диего в карты или бильярд. Все они должны ему крупные суммы, – иногда больше, чем могут заплатить. И все они рассказывают ему, какие министры и какие важные чиновники, вроде вас, носят домой официальные бумаги. Респектабельные адвокаты дона Диего в Лондоне, как и его уважаемые поверенные в Париже, дали ему имена людей, представляющих, так сказать, интересы нанимателей и занимающихся частными расследованиями, взысканием, иногда принудительным, долгов и сбором доказательств, – как правило, супружеской неверности. Эти люди, если сами и не являются преступниками, то поддерживают связь с преступниками, которые, если им объяснить, что искать, и гарантировать оплату, почти всегда достанут необходимые предметы или документы. Иногда дон Диего сам отправляется с ними, оправдывая это тем, что только он может выбрать необходимые документы. Возможно, так оно и есть, но Бернард говорит, что ему нравится сам процесс, и известно, что он умеет довольно искусно переодеваться.

– Как делал бедняга Каммингс, – заметил Блейн.

– Он, вероятно, сделает это в пятницу, когда они собираются навестить ваш дом, – сказал Стивен.

– Великолепно! О, это же просто чудесно! – воскликнул Блейн. – Давайте немедленно внесем имена половины испанского кабинета министров и всех высокопоставленных сотрудников их разведки в нашу платежную ведомость.

Стивен издал свой редкий, неприятный, скрипучий смешок и сказал:

– Это, конечно, заманчиво, но подумайте о возможностях, которые представятся, если мы его застигнем на месте преступления, на глазах у свидетелей, с краденым имуществом, полученным в результате ночного незаконного проникновения в частный дом. Это же смертная казнь, без всяких уловок о неподсудности, и у него нет никакой дипломатической неприкосновенности. Его ждет виселица, и лучшее, на что он может рассчитывать – мыло к веревке. Представьте крайнее замешательство его правительства, страдания его семьи, не говоря уже о его собственных: каких уступок мы можем ожидать!

– У