Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

– Нет, федосеевец.

– А это, сынок, что в лоб, что по лбу, – загадочно усмехнулась хозяйка и пояснила: – Вот мы – поляцкого согласия. Наш устав даже строже, однако ж до такой дури, чтобы выбрасывать посуду следом, ежели с нею попил мирской, мы не дошли. Просто потому, что для прохожих и жаждущих у нас припасены отдельные кружки. Они в сенях на особом гвозде висят. Одно у нас общее с твоим дедом: беспоповцы и мы, и они. – Старушка с минуту помолчала и вновь обратилась к гостям: – А что вас, ребята, привело в мой дом?

– Мы от городского историко-этнографического музея ездим по деревням, собираем и выкупаем иконы, разную старинную домашнюю утварь, кержацкие книги, – торжественно начал Альков.

– Чем старее вещь, тем дороже, – поддакнул товарищу Валера. – А если что ненужное завалялось, тоже не откажемся.

– А грошей-то сколь сулите?

– Ну, это, бабушка, не мы решаем. Если сговоримся, то сбегаем за руководителем, а уж Николай Алексеевич вас не обидит. На что бы другое, а на стоящий экспонат он денежек никогда не жалеет.

– За книги я ничё не скажу – посколь дома не храним. Икон не дам, они от тятьки и мамки ко мне перешли. – Старушка задумалась. – Есть в комоде добрые рушники с петухами да пояса ишо от Ефима, деда моего, остались. Обжидайте покуль, я мигом.

К вечеру парни обошли до окраины весь «поляцкий край» – так эту улицу называли сами жители деревни. Походные сумки были полны узорными ложками, деревянными долблёными ступами и потресканными от времени овальными пестиками, цветастыми рушниками и полуистлевшими древними шалями с бахромой; было два веретёшка, медный, с завитушками, гребень, ржавые ножницы для стрижки овец, пузатый чугунок, а под мышкой Илья нёс потемневшую, расписанную узорами прялку. Для того чтобы разжиться некоторыми из этих вещей, ребятам несколько раз с доброго согласия хозяев приходилось забираться на чердаки и там пошуровать среди тенёт и пыли, прежде чем отыскивались эти деревенские раритеты. Что-то покупали, что-то сельчане отдавали так. Раза четыре ходили за Николаем Алексеевичем, тот осматривал вещицу и, почти не торгуясь, выкладывал оговоренную сумму. Если учесть, что люди цену особо не заламывали, то и сделки совершались к обоюдному удовольствию.

– Помнишь, Илюша, нашу утреннюю бабульку? – Валера вкусно скрипнул по насту ботинками и, оборачиваясь к другу, поправил пальцами широкий ремень сумки, передвинув его с воротника овчиного полушубка на крыльце плеча; и тут же всунул ладонь обратно в рукавицу. – Она еще про бутаковских расспрашивала. До гостиницы идти да идти, так что слушай парочку историй из моего деревенского детства. Всё лето и на зимних каникулах я обитал у деда с бабкой. Дед был ко мне ласков, а баба Феша ворчливая и вечно всем недовольная. Я старался не попадаться ей на глаза. Но это так, к слову. В соседках у них жила Груня, сухонькая старушенция, такой живчик – минуты на месте не усидит. Всё ей бежать куда-то надо. Как-то раз сидят все трое за столом, только повечеряли, разговаривают. Я лежу в уголке на укрытом дерюжкой топчане и слушаю:

– Проша, ты сказывал давеча, что ваша вера федосеевская правильная, дескать, она от истинного Бога, – обратилась к моему деду бабка Груня и, переведя дыхание, продолжила: – А наша, самодуровская, слабая и неправильная. Растолкуй мне – почто так?

– Сколь вы земных поклонов кладёте, Груня?

– Как сколь – да сорок же! По заповедям, так указывали наши старцы…

– А мы – до ста. И никак не мене. И за брашно, что берём на торгу у неверных мирских, столь же раз кланяемся.

– Дак и мы к ихнему хлебушку да мясцу, коль доведётся где брать, не помолясь, не прикоснёмся…

– Но не сто ж поклонов!.. Следум дале. В первую седмицу Великого поста мы, окромя водички, ничего в рот не допускам, а вы?

– И мы строго дёржим себя: лишь одне сухарики… А в середу и пятничку вопче порожними бывам. Даже и уста не смачивам.

– Мы, федосеевцы, убеждёны в скором приходе царства антихристова, а вы – колеблетесь.

– Этого я, батюшка, сказать не могу, посколь не ведаю. Знаю тока, что с душевным трепетом обжидам второго пришествия…

Дед, ничего не сказав, поднялся из-за стола, прошёл в горницу и вернулся оттуда, бережно неся в руках толстую старопечатную книгу на серебряных застёжках, с резной и выпуклой обложкой из выдубленной телячьей шкуры. Аккуратно поместил на стол и вновь обратился к соседке:

– Ваши молельные книги все такие ж?

– Не все, но изрядно…

– А у нас все до единой! Новопечатных отродясь не ведам. Великий грех – касаться антихристовых печатей.

– Чё же, Прошенька, мне-то делать таперь? Во грехе жить не хочу я!

– Не отчаивай, соседушка. Пойду к наставнику, уговорю вернуть тебя в веру нашу благочестивую. Окрестим тебя, погрузим в Бутачихинскую купель…

Валера усмехнулся, словно что-то весёлое вспомнил, и продолжил:

– Так и перешла бабка Груня в федосеевское согласие. Искупнулась с головой в ледяной иордани трижды, дело-то было в январе. Крепенькая оказалась старушка, даже не кашлянула ни разу. Оно бы всё ничего, да к лету бедная засомневалась, что правильно ли поступила, перейдя к федосеевцам, покаялась перед бывшими единоверцами-самодурами в своём опрометчивом поступке и, пройдя новый обряд перекрещения-погружения – хорошо хоть летом! – счастливая, вернулась в их немногочисленные ряды. Деревня-то к тому времени уже сильно скукожилась, молодёжь подалась в город, поближе к теплу, где и заработок, образование и всякие разные развлечения, да и печку два раза в день топить не надо. А неугомонная бабка Груня, я слыхал потом, еще несколько раз переходила из одного толка в другой, пока бедная Богу душу не отдала.

Парни, похрустывая снегом, какое-то время прошли молча. Илья представлял себе сухонькую старушку, что до последнего часа была занята поиском истинного Бога. Что бы она ни делала и как бы это со стороны ни выглядело комично, но у неё в душе было главное – она веровала. Не то что мы, теперешние люди, и коммунизм никак не достроим, и веру по дороге многие порастеряли, да еще и ретивые из отрицателей помогли. Храмы порушены или под склады с музеями отданы. И не на таких ли грунях да прохорах еще и держится тепло той негромкой, однако надёжной, как берёзовый колок в продуваемой насквозь степи, веры нашего русского православного народа? Именно так. Потому что и старообрядческие общины, и приходы новой, условно никонианской веры, – все по корневому своему значению – православные. И, по большому счёту, если кто и является раскольником, так