Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

Конец августа и начало осени в Иркутске выдались воистину благодатными. Тёплые дожди проливались обильно, но, к вящему удовольствию горожан, только по ночам; орошали изогнутые каменистые улочки с глухими крашеными в серо-зелёное заборами, с возвышающимися за ними двухэтажными каменными и листвяжными домами; промывали золотые купола сохранившихся церквей; взбивали волнистые чалмы тенистых скверов и парков; освежали и насыщали озоном исторический центр города, украшенный причудливой лепниной в стиле сибирского барокко на белокаменных бывших дворянских гнёздах и купеческих особняках с миниатюрными башенками и флигельками. Не забывали освежающие ливни и о разбросанных по сопкам и лощинам вокруг Иркутска новых микрорайонах и старинных предместьях.

Седьмое сентября – международный день солидарности журналистов. Чуть больше недели, как деканат назначил Илью старостой первокурсников. Сказалось, видимо, то, что за плечами у Алькова была служба в армии и что он пришёл в университет, как тогда говорили: «от станка», с производства, со стройки. Остальные ребята, так те сразу после дембеля поступили на рабфак, и стаж у них был только доармейский, а у Ильи за два года, как снял парадку, в трудовой книжке три свежих записи. Потому, наверное, и отметили.

Всё-таки Советский Союз не зря считался страной рабочих и крестьян, а так называемая интеллигенция – это всего лишь зыбко обозначенная прослойка и, как оказалось впоследствии, ненадёжная и мстительная, да вдобавок трусоватая, чрезвычайно жидкая в коленках, зато с неистребимыми и неуёмными спесью и самомнением. Ни тогда и ни в дальнейшей жизни Илья никогда не заморачивался и не относил себя к этой категории. Когда же в смурные годы развала, изо всех щелей полезли то графья, то князья, то бароны, в огромном количестве, как пить дать, липовые, с купленными и состряпанными умопомрачительными генеалогическими деревьями, на предложения некоторых знакомцев подправить ему родословную Альков лишь усмехался: «Куда мне с моими крестьянскими корнями да в ваш калашный ряд!»

Праздновать свою солидарность вчерашние абитуриенты надумали на известном в городе острове с задорным названием «Юность», к которому с набережной была отсыпана широкая дорога с ажурным металлическим мостиком над серебристо-изумрудной протокой.

По-тихому стырили в пельменной и попавшихся на пути столовых штук двадцать ложек, столько же гранёных стаканов, пару-тройку тарелок; в складчину закупили несколько булок хлеба, колбасы и рыбных консервов, помидоров и огурцов, сметаны и лимонада, а также другую мелочь. Девчата покрошили в глубокие тарелки овощи, салат получился – пальчики оближешь. Дастархан разложили на полянке под двумя берёзами-вековушами, за которыми поблескивала дробной волной бирюзовая Ангара. И пир загремел.

Илья взял на себя обязанности тамады, а заодно и разливающего. Забулькала в кучно стоящие стаканы водка. Глаз у парня оказался верным, налито было везде одинаково: примерно по трети.

– Давайте, друзья, по первой. За знакомство и солидарность! – Широким жестом Альков пригласил однокурсников и тут же про себя отметил, что стаканы разобрали самые юные, вчерашние десятиклассники и десятиклассницы. Ребята постарше спокойно ждали своей очереди. Молодёжь выпила, поморщилась, закусила. Илья опять наполнил освободившиеся стаканы и взял себе ближний, полагая, что то же самое проделают и его послеармейские ровесники. Однако только что принявшая молодёжь быстро расхватала по новой порции водки и приготовилась слушать очередной тост тамады, а кое-кто так вообще уже приблизил окоём стакана к губам. Ну, что ж, будем учить ретивых проныр. Илья усмехнулся:

– Не с того края, ребятишки, берётесь… Как бы не выскользнуло из рук! – Альков дождался, пока они начали проглатывать спиртное, и весело выдохнул: – Гляди сюда, школяры!

И одним глотком отправил в рот содержимое своего стакана, там задержал обжигающую жидкость и, запрокинув голову назад, шумно и звучно прополоскал водкой полость рта и только после этого проглотил её, не поперхнувшись. Молодёжь побросала свою недопитую гранёную посуду и разбежалась по кустам блевать.

– Так-то оно лучше. – Илья окинул победным взглядом однокурсников. – Водяры у нас полно. Жаль, про винцо забыли. Девчонкам бы…

– Не-е, мы как все, – робко прошелестело над дастарханом. – Только ты уж, староста, больше так не делай. Мы и так всё поняли. Не маленькие…

Вечер знакомств продолжился. Коренастый и курносый, с румянцем на обе щёки Игорь Шапошников после очередной стопки вдруг ни с того ни с сего заговорил по-немецки, да так отрывисто и чисто, что Илья от неожиданности чуть не выронил ложку с салатом. Во даёт мужик!

Сидевший рядом широколицый, с узкими, как амбразуры, глазами плечистый бурят Толик Базархандаев понимающе глянул на Алькова:

– Он у нас такой еще с рабфака. Как подопьёт, только по-немецки чешет!

– А он что – из ненаших? – Илья ухмыльнулся: – Родичи поди дипломаты?

– Какой там! Чалдон конченый! Из Киренска.

– А это где?

– На Севере, на Лене.

– Видно, парень-то крепкий, – сказал Илья и через трёх человек между ними громко, чтобы перебить поток иноземной речи, обратился к Шапошникову: – Игорёк, у тебя как со спортом? Амбал-то еще тот!

– Да никак, – добродушно откликнулся Игорь. – Так, иногда балуюсь классикой.

– Между прочим, КМС по греко-римской борьбе, – встрял в разговор Базархандаев.

– Ого! – оценил Илья. – А по-немецки шпрехать где выучился? На тренировках?

– Рядышком! – Крепыш заулыбался во весь свой румянец. – Училка от Бога попалась, из военных переселенцев с Поволжья. Как-то так всё и пошло…

– Игорёшка – клёвый пацан, – непринуждённо бросила на кон свои три копейки Наталья Редискина, полная рабфаковка, с пышной причёской и вызывающей грудью. – Он на выпускных за меня всё написал, на целых две страницы, я только оттараторила по-фрицки и – четвёрка в кармане. – Девушка со хмельком в подведённых озорных глазках ухмыльнулась: – Так же, Игорёша?

– Редискиной больше не наливать! – весело зашумел Шапошников.

– А у меня, родненький, сам знаешь – норма! Теперь только лимонад.

– Нам больше достанется!

Садилось солнце за верхушки подёрнутых лёгкой желтизной тополей в прибрежном сквере, когда пьяненькие студенты весёлыми группками, миновав ажурный мостик, поднялись на широкую набережную с высоким бетонным парапетом с одной стороны и старинным парком, с другой, и направились к огороженному тяжёлыми цепями памятнику историческим деятелям, внёсшим весомый вклад в освоение Сибири. С трёх сторон на мраморном постаменте расположились барельефы Ермака Тимофеевича, Сперанского и Муравьёва-Амурского. На четвёртой, поблескивающей тёмной мраморной полировкой, грани, орёл, правда, без венценосных корон на двух пернатых головах, держал в своих мощных когтях развёрнутый свиток с императорским указом о начале строительства Транссибирской магистрали. В небо с внушительного постамента уходила высоченная огранённая стелла, в начале двадцатых заменившая стоявшего до революции на этом месте бронзового императора Александра